Читаем Водоворот полностью

Это был Григор Тетеря. С того момента как Джмелики разграбили колхоз и на подворье все превратилось в груды черных развалин, старик днем нигде не появлялся, а, запершись дома в чулане с маленьким оконцем, раскрывал толстую в переплете конторскую книгу (он выпросил ее у каких-то штабных, проезжавших через село) и переписывал в нее колхозное имущество из потрепанных инвентарных книг, оставшихся ему в наследство от Оксена. Что сохранилось в памяти, все до мелочей, переписывал чернилами, аккуратно, так, чтобы и топором не вырубить; простыми словами, как умел, рассказывал, что наболело на душе. Постепенно эти записи превращались в живую историю колхозных будней, свидетелем которых он был на протяжении десятков лет.

«Ремень от двигателя — кожаный, купленный на торгах, когда раскулачивали Очкура, на пятьдесят, а может, и больше пар подошв, спрятан в старых кирпичных печах. Там же центрифуга в разобранном виде для выкачки меда». «Пять бидонов смальца зарыто на Беевой горе, в сушняке, где большой осокорь, пятнадцать шагов прямо на меньшенький бересточек и копать».

Записи эти Тетеря делал в строжайшей тайне, даже домашние не знали, что́ он пишет, и думали, что старик ударился в религию, потому что для отвода глаз он клал перед собой ветхое, в деревянном переплете Евангелие, которое получил в награду после окончания приходской трояновской школы. «Сие Евангелие,— было написано там,— дается окончившему Трояновское начальное народное училище для назидания и руководства в жизни».

Вряд ли эта книга использовалась стариком как «руководство» в жизни, так как с 1902 года она валялась где-то на чердаке, и лишь теперь он вспомнил о ней и вытащил на свет божий.

Со своими домашними Тетеря почти не разговаривал. Ночью прокрадывался на колхозный двор и долго сидел при лунном свете на пепелище. Все о чем-то думал, что-то шептал, а потом, прячась от людей, шел домой спать. С того момента, как наши отступили, у него пропал интерес к жизни, и ему было совершенно безразлично, что с ним сделают немцы, когда придут: убьют или сожгут. Он ничего не боялся и пропускал мимо ушей все слухи, что упорно носились по селам и хуторам, один другого страшнее. Бабы видели на небе знамения, которые якобы означали, что немцы всех подряд убивать не будут, а лишь некрещеных, и перепуганные матери хватали своих детей и тащили к ступкинскому попу. Ребята, которым было уже по девять, десять, а то и больше лет, стыдились при попе раздеваться догола, ведь еще недавно они были пионерами, носили красные галстуки, и вдруг ни с того ни с сего их, как несмышленышей, совали попу под крест. Не удивительно, что некоторые из ребят прямо голышом удирали из церкви и бежали через Ступки, Маниловку, Лишенивку — до самой Трояновки.

Иннокентий Гамалея предсказывал, что как только в небе взойдет месяц-чернец, то есть когда месяц станет черным, наступит конец света. Павло Гречаный про месяц ничего не разобрал и решил, что чернец — это обыкновенный монах и как только он появится в Трояновке, тогда и настанет конец света.

Каждому встречному Павло докладывал:

— Эй, слыхал, монах уже в Гадяче…

Страшный монах был в соседнем районе. Перед смертью, как говорится, не надышишься, и Павло решил хоть наесться перед погибелью. Он знал, что Явдоха прячет в сундуке мед для коржей. Недолго думая, сбил замок и как сел за стол — не встал до тех пор, пока уже и на корочку хлеба нечего было намазать.

— А чтоб тебя на куски разорвало! — причитала Явдоха, припадая к пустому кувшину.

— А может, и разорвет,— облизывался Павло, свертывая цигарку.— В Гадяче уже чернец.

— Тебя, сатана, не то что чернец, а и черная хвороба не схватит,— стонала в отчаянии Явдоха.— Ни снарядом, ни бомбой тебя не убьет, чтоб мне одной хоть годочек пожить.

А Павло не слушал ее. Шел к Гавриле Вихорю, курил там и дремал под хлевом или глядел, как соседи готовят солому для крыши.

— А что, Онька,— спрашивал он сквозь дремоту,— оружие властям уже сдал?

— Какое у меня оружие? — испуганно таращил глаза Онька.— Разве что цеп?

— Да на такую власть, что нынче у нас объявилась, только и надобно добрую дубинку выломать, а оружия жаль,— вставил свое слово Гаврило, молотивший вместе с отцом.

— Говорят, вчера в Бурьяновщине одного мужика так избили, веришь ли, с земли не поднялся…

— Они за все ответят,— пообещал Гаврило.

«Властью» Павло именовал неразлучную четверку, которая хозяйничала в селах и хуторах. Это были Северин Джмелик, Андрий Джмелик, Тодось Шамрай, недавно вынырнувший бог весть откуда, и Гошка Мотовило, саженного роста дезертир с рябой рожей и угрюмым, скользким взглядом. Никто точно не знал, откуда в этих краях появился Гошка. О нем рассказывали страшные вещи: будто он убил красного командира и убежал с фронта, пристал в примаки к молодой вдове, надругался над нею и задушил подушками. Говорили, что на его руках столько чужой крови, что она уже не отмывается и выступает на них красными пятнами.