— А что ж, капитан правду говорит. Чем тут, в лесу, бедовать, лучше туда, где все.

— Капитан, поезжайте своей дорогой,— вспыхнул Оксен.

— Дело ваше,— капитан хлестнул коня прутиком.

— Знаешь-понимаешь, ты не сердись,— качнулся в седле Гнат, прощаясь с Оксеном.— Живы будем — встретимся.

— Счастливой дороги,— махнул рукой Оксен и направился в лес.

4

Тимко Вихорь, Марко Дудочка, Сергий Золотаренко и Денис Кошара находились в Святогорске, куда их направили вместе с другими молодыми трояновцами в запасной артиллерийский полк. Жили они артельно, строевой подготовкой не занимались, ходили в домашнем, спали в сосновых куренях и выполняли разные работы: рыли окопы, укрепляя их фашинами, сплетенными из лозы, чистили в полковой кухне картошку. Кадровики смотрели на них, как на посторонних, которые путаются без дела под ногами и всем мешают. Какой-нибудь военный хлюст, особенно из нижних чинов, надежно прилипший к запасному полку, заглядывая в курень, зычным голосом кричал:

— Трояновка, завтракать!

Тогда в курене поднималась суета: из полотняных торб вытаскивали глубокие, как ковши, деревянные ложки с цветочками, миски или другую посуду, и новобранцы строем шли на кухню. Повар высовывал в оконце толстую красную физиономию:

— Трояновка пришла?

— Она самая.

— Подходи по одному.

Каждому выдавалось по черпаку перловой каши, которую бойцы окрестили «шрапнелью». Хлопцы торопливо съедали ее и по домашней привычке облизывали ложки. Денису всегда не хватало, он брал свой глиняный кувшин, обвязанный по краю веревочкой, и, размахивая им, как дегтярницей, направлялся к кухонному окну.

— Добавка есть?

— Жареные гвозди!

— Сам трескай.

Денис, сердито сопя, уходил в курень и запускал руку в свою торбу, которая давно уже была пуста.

— На фронт бы скорей. Там хоть кормить будут от пуза.

— А у нас в Трояновке пастухи сейчас картошку пекут,— мечтал вслух Марко.— Понажгут сухой ботвы, принесут в картузах картошки, закопают в золу и пекут. А Ганнуся с матерью коноплю выбирают. Вода холодная — как бы не попростужались. Нынче утром такой мороз был, что трава побелела…

— Картошку пекут,— передразнил Сергий Золотаренко.— А может, немцы твою Ганнусю на сковороде поджаривают. Об этом ты не подумал?

— Что они, звери какие?

— А как же их называть, по-твоему, если они живьем людей в огонь бросают.

В разговорах, в тревожном ожидании проходили дни. Вскоре Дениса Кошару и Сергия Золотаренко перевели в учебную команду. Однажды под вечер они явились в курень уже в форме, чисто вымытые, остриженные,— видно, прямо из бани. Сергий, туго затянув брезентовый пояс, лихо поворачивался на одном каблуке, одергивал гимнастерку, поправлял пилотку, чтобы сидела точно на два пальца от бровей. Денис двигался неторопливо, как медведь на охоте за воробьями: жали ботинки.

— Что ж, видимо, расставаться придется,— сказал Сергий Золотаренко.— Нас в офицерскую школу направят, а вас, может, на фронт,— и каждый по-своему стежку будет топтать. Правду я говорю, Тимко?

— Конечно, правду. Кто свое ищет, тот и найдет.

Цыганские глаза Тимка прищурились. Сергий понял, что это — шпилька. И в душе его шевельнулось недоброе желание уколоть Тимка побольнее.

— Что это вас так долго в этих телятниках держат? Не в генералы ли сразу хотят произвести?

Тимко поднялся, встряхнул головой.

— Ты что, в морду хочешь на прощанье? Подходи, я за это дорого не возьму.

Сергий шагнул вперед, кожа на скулах побагровела.

— Куда? — остановил его Денис.— Как бараны на выгоне.

Он подал Тимку мозолистую руку и, подталкивая Сергия вперед, неуклюже зашагал к выходу. И ни печали, ни тоски не было в его глазах, словно он простился не с односельчанами, а со случайными спутниками на проезжей дороге.

На следующий день выяснилось, что исчез один из трояновцев — Гараська Сыч. Искали его во всех подразделениях, в лесу, под Донцом — не нашли. К Тимку в курень прибежал боец с винтовкой.

— Ты Тимко Вихорь?

— Я.

— Идем со мной.

Тимко стряхнул с рубашки сухие сосновые иглы, вышел из куреня. Боец, пропустив его вперед, шагал молча. Тимко оглянулся и хотел спросить, куда они идут. Боец ощерился и легонько ткнул Тимка штыком под лопатку.

— Топай, топай, нечего оглядываться…

— А ты в меня штыком не тычь. Я тебе не арестант,— загораясь, сказал Тимко.

— Это еще неизвестно…

Тимко крутнулся на каблуках, губы у него гневно дрожали. Боец прищурил глаза, направил на Тимка винтовку:

— Ты что хочешь, зараза, чтоб я тебе кишки выпустил? А ну, вперед!

Тимко нехотя повернулся к бойцу спиной, зашагал по песку. Такого унижения он еще никогда не испытывал. Вошли в маленький, сооруженный из сосновых досок, домик, который охранялся двумя часовыми, стоявшими у дверей.

— Куда? — спросил один из них.

— К старшему лейтенанту Махоткину.

— Проходи.

Тимко не раз слышал это имя, упоминавшееся бойцами. Когда кто-нибудь жаловался на скверную пищу в запасном полку, ругал придирчивых командиров или высказывал свое неудовольствие положением на фронте, ему говорили:

— А чего это ты язык распустил? К Махоткину захотел? — И боец тотчас же умолкал.