Читаем Водоворот полностью

Корниенко повесил трубку, карандашом сделал какие-то пометки на бумагах, лежавших перед ним. В его движениях не было никакой торопливости, он все делал так, будто готовился к очередному совещанию или собранию районного актива. Но когда он по давней привычке, которую знали все коммунисты района, потер пухлыми ладонями седые виски, Оксен понял, что тот встревожен — он делал так, когда что-то уж слишком волновало его или же не ладилось какое-нибудь дело.

— Ну, как там у тебя? Молотьба идет?

— Идет…

— А у нас в районе…— Он закряхтел, вынул какие-то папки из ящика и крикнул в соседнюю комнату: — Товарищ Белая, на минутку!

Вошла женщина лет тридцати, взяла папки и вышла.

— Видал, сколько в нашем городе войска? Ну, а в селе что говорят? Как настроение?

«Ох и хитрый же,— все знает, а выпытывает».

— Люди говорят, что немец сюда не дойдет. На Днепре задержат.

— Задержат? — Корниенко внимательно посмотрел на Оксена.— Ну, а ты как думаешь?

— Мне хочется верить.— Оксен глянул в глаза Корниенко и покраснел.— Да только тут,— он показал на грудь,— тут неспокойно…

Корниенко испытующе уставился на Оксена.

— Говори правду, что думаешь?

— Я уже сказал.

Корниенко отвернулся к окну, сутулая спина его вздрогнула.

— Немцы уже перешли Днепр.

На лбу у Оксена выступил холодный пот.

— Поезжай сейчас же в село и все, что можешь, эвакуируй. Хлеб…— Корниенко на мгновенье задумался.— Хлеб раздай колхозникам, а что останется — спали. Семьи командиров у тебя есть? Раньше эвакуированы? Нету? Хорошо. Тогда сельский актив. Выдели им подводы, и пускай уезжают. И ты со всеми поедешь, а потом вернешься обратно…

— Как? — вскочил Оксен.

— В тылу нам тоже свои люди нужны. Только это уже дело не мое. Иди к товарищу Стукачу. О том, что он тебе расскажет, никому ни слова. Главное — чтоб жена не знала. А это тебе подарок.

Корниенко вынул из ящика стола новенький пистолет и четыре обоймы. Карман Оксена сразу же оттянуло.

— Не так,— засмеялся секретарь.— Греметь будет. Пистолет положи в боковой карман пиджака, а обоймы отдельно. Непривычно? Ничего, привыкнешь. Ну… будь здоров, счастливо тебе оставаться. Береги себя и зря головой не рискуй. Ну, чего стоишь? Иди!

И как только Оксен вышел из кабинета, дряблые щеки старика задрожали, и он несколько раз стиснул ладонями виски, стараясь успокоиться.

Когда Оксен вышел на улицу, бойцов уже не было. На том месте, где они отдыхали, валялись бумажки, окурки, консервные банки. Оксен не торопился ехать в Трояновку. Он сел в скверике напротив райкома и долго глядел на скромный серый домик. Вспомнил, как много лет назад он, демобилизованный кавалерист, в длинной буденновской шинели и в сапогах со шпорами, впервые пришел сюда. Секретарем тогда был однорукий моряк, веселый, бесстрашный человек. Увидев Оксена, он воскликнул:

— Наша эскадра пополняется. Ура!

Он долго расспрашивал о туркменских степях, басмачах, с тоской говорил о море и, как драгоценнейшую реликвию, показывал ленту с бескозырки, на которой золотом было вытеснено: «Звонкий».

Какие люди! Какие чудесные люди поднимались по этим ступеням! Отсюда отправился моряк в село усмирять бандитов. Ему вырезали ножами на мертвой груди якорь. Тут, в сквере, его и похоронили, вот и могила — каменный обелиск с красной звездой наверху.

Из этого домика ревкомовцы стреляли по махновцам, а потом бились в степи до последней капли крови. Им тоже поставили памятник возле леса, на старом казацком кургане.

Тут ковалась и его, Оксена, пролетарская совесть. Тут, в этом домике. Сколько раз приезжал он сюда на совещания, на партийные собрания, сколько выслушал добрых советов, сколько раз «пробирали» его Корниенко и собратья-коммунисты, и ему бывало трудно и горько от их слов, но он знал, что все сказанное справедливо и ему лишь желают добра.

«Вот как бывает,— думал Оксен, сидя на скамье,— жили здесь люди с чистой совестью, спорили, мечтали, дружили, строили, а теперь бросай все и уходи…»

Оксен задумался. Налетел ветер, неся с собой тучи пыли и копоти, а он все сидел и сидел. Пожилой мужчина и две девушки гнали стадо коров. У одной коровы набухло вымя, из него на землю сочилось молоко. Телята покачивались на тоненьких ножках. Один забрел в сквер и остановился перед Оксеном, будто спрашивая: «Куда нас гонят?» Оксен протянул руку, теленок понюхал ее и лизнул. Тогда Оксен вынул ломоть хлеба, оставшийся от завтрака, и теленок доверчиво потянулся к нему губами. Съев хлеб, снова застыл в ожидании.

— Больше нет,— сказал Оксен.

Запыхавшись, в сквер вбежала девушка с хворостиной.

— А ну, тпручки, бродяга! Видно, есть просил? — улыбнулась она Оксену.— Такой балованный — беда.

— Откуда гоните?

— С Черкасщины. Гоним, гоним и не знаем, где конец. Думали — за Днепром, а он и сюда прет. Ну, пошли,— потащила теленка за ошейник.— Скотине и той не хочется покидать родные места.

— Ты что тут делаешь? — проговорил кто-то сзади.

Оксен оглянулся и увидел Гната и Кузьму. У Гната на поясе прибавилась еще одна граната, а Кузьма держал совсем новый хомут, от которого так и несло солидолом.