Читаем Внутренние дела полностью

С трудом Вера повернула эту лакированную доску, сделанную из какого-то тяжелого дерева, и жестом предложила Каллену посмотреть ее обратную сторону.

Множество всяких объявлений, карикатуры, рецепты, вырезки из старых газет, фотографии, счета, всякие записки — все то, что обычно выбрасывается, хранилось здесь. Клэр уделяла особенно большое внимание фотографиям, прикрепляя их к доске посеребренными булавками довольно невзрачного вида. Это были фотографии из газет, журналов, книг, семейных альбомов, школьных ежегодников, фотографии, сделанные на съезде каких-то бизнесменов, старые и новые фотографии, большие и маленькие, профессиональные и любительские, групповые и индивидуальные. На всех этих фотографиях можно было видеть Чака Стори.

Тут же имелись рисунки, изображавшие Чарльза Стори — дружеские шаржи и злые карикатуры, идеализированные портреты, предназначавшиеся для обложек каких-то деловых журналов, фотография футболки с изображением Стори, фотография большого, старомодного, писанного красками портрета Стори.

Рассматривая эти фотографии, рисунки, карикатуры, портреты, Каллен растрогался, заморгал и, отвернувшись от доски, стал искать взглядом Веру, которая отошла в дальний угол комнаты, оставив его наедине со всей этой коллекцией. И вдруг он увидел Клэр, которая неизвестно откуда появилась в комнате и с любопытством смотрела на Каллена, пытаясь понять, понравилась ли ему коллекция.

— Привет, — это единственное, что мог сказать ей в данную минуту Каллен.

— Привет, — ответила Клэр. — Мне кажется, я вас знаю. Мы встречались на шоссе, на кладбище и в саду несколько дней назад. Спасибо вам за помощь.

Сначала он подумал, что на ней надета только белая котоновая сорочка или больничный халат и больше ничего — ни лифчика, ни чулок в сеточку, ни высоких ботинок. Но потом он понял, что это очень модная и идущая к фигуре рубашка, весьма подходящая для такой жаркой погоды. На ее лице не было никакой косметики, и без нее короткая стрижка, косичка, выщипанные брови не смотрелись так зловеще, как прежде. Отсутствовали также кастет, перстни с черепами, свастика и болт. Коротко постриженные волосы и эта рубашка делали ее похожей на ребенка, чуть ли не на эмбриона, как на одной из ее фотографий, где Чак изображен большеголовым и каким-то противоестественно мудрым. И в то же время она напоминала инвалида, жертву радиации или концлагеря. Вот только взгляд у нее был не замутненный, а голос сильный: очевидно, она уже принимает успокаивающие таблетки.

— Пожа… Пожалуйста, — сказал Каллен.

Клэр подошла к лакированной доске, посмотрела на нее, как будто видела в первый раз, затем отошла в сторону и взглянула прямо в душу Каллена.

— В первый раз это случилось в День памяти павших на войне, год назад, — начала Клэр. — У меня в комнате стояла тогда детская кровать, да и сама комната еще была детской. Я путешествовала, играла в теннис. Я уже считала себя взрослой, но хотела, чтобы в этой комнате все оставалось, как в детстве. Куклы, плюшевые мишки, всякие игрушки. После того как он начал трахать меня, комната приобрела этот вид. Мать считала, что я нахожусь под влиянием парней, с которыми общаюсь. Всех этих металлистов и наркоманов.

Я никому это не рассказывала. А что говорить? Как говорить? Кому говорить? Мама слышала звон браслет. Он носил два браслета на правом запястье. Один принадлежал матери. Она купила его во время теннисного турнира в Африке. Этот браслет она подарила ему на свадьбу. Другой — медный, предохраняющий от артрита. Когда он делал движение рукой, они звенели, как колокольчики. Мне этот звон во сне снился. А может быть, это сон наяву?

В прошлом месяце, двадцать второго числа, мама услышала этот звон браслетов. Она поняла, что он занимается любовью, ибо они звенели точно так же, когда он занимался любовью с ней. Она стояла за дверью и ждала. Она притаилась. Она подслушивала и подсматривала. Наконец он вышел из комнаты.

Теперь мама знала все.

Каллен старался не смотреть на разоренную кровать — связанные в узлы и разорванные простыни. Это ему удалось, но он чертовски страдал.

Он посмотрел на Веру.

Вера смотрела на Клэр, обращаясь, в основном, к ней, а не к Каллену, как будто та дала ей разрешение на исповедь.

— Он начал растлевать меня с десяти лет. Мать еще была жива. Он стал насиловать меня, когда мне исполнилось двенадцать, в тот день, когда похоронили мать. Иногда он насиловал меня после школы, в то время как отец работал внизу в магазине. Иногда он насиловал меня ночью, после того как отец ложился спать: папа ложился спать рано и спал очень крепко. Иногда он насиловал меня по субботам в перерывах между работой в магазине, где он помогал отцу. По воскресеньям он меня обычно не трогал, потому что вместе с отцом ездил к нашему дяде, мужу покойной сестры папы, который жил на Лонг-Айленде. Я думаю, нет, я уверена, что он насиловал нашу двоюродную сестру, Барбару. Я много лет не видела Барбару и надеялась, что она придет на похороны. Тогда я могла бы поговорить с ней об этом. Но она не пришла. Надеюсь, она все же отметила это… событие.