Читаем Внутреннее Царство полностью

Сам Христос плакал над могилой Своего друга Лазаря (Ин 11, 35), и в Гефсиманском саду Его переполняла тоска в преддверии собственной смерти (Мф 26, 38). Апостол Павел говорит: «Последний же враг истребится — смерть» (1 Кор 15, 26) — и тесно связывает ее с грехом: «Жало же смерти — грех» (1 Кор 15, 56). Наша смерть отражает нашу жизнь в падшем мире — мире искаженном и разобщенном, безумном, подавленном.

И все же смерть не только трагична, но и благословенна. Пускай изначально она не входила в замысел Божий, тем не менее, это Его дар милосердия и сострадания. Для нас, людей, было бы ужасно и невыносимо жить без конца в этом падшем мире, навсегда связанном порочным кругом суеты и греха. И Бог дал нам выход. Он разделяет союз души и тела, чтобы затем воссоздать его заново, воссоединить в воскресении телесном в последний день и таким образом привести к полноте жизни. Он подобен горшечнику, о котором говорит пророк Иеремия: «И сосуд, который горшечник делал из глины, развалился в руке его; и он снова сделал из него другой сосуд, какой горшечнику вздумалось сделать» (Иер 18, 4).

Божественный Горшечник берет в руку сосуд нашего искривленного грехом человеческого естества и разбивает, чтобы, воссоздав его на гончарном круге, вернуть ему первоначальную славу. В этом смысле смерть — это средство нашего восстановления. В православной заупокойной службе есть слова: «Древле убо от не сущих создавый мя, и образом Твоим Божественным почтый, преступлением же заповеди паки мя возвративый в землю, от неяже взят бых, но еже по подобию возведи древнею добротою вообразитися»[ [36]].

В эпитафии Бенджамина Франклина, адресованной им самому себе, смерть предстает как «корректура и правка»:

Конечно, в нашем отношении к смерти есть диалектика, но оба подхода, в конечном счете, не противоречат друг другу. Мы видим в смерти противоестественность, ненормальность, противоположность первоначальному замыслу Творца и поэтому отшатываемся от нее с болью и отчаянием. Но мы усматриваем в ней и часть Божьей воли, благословение, а не наказание. Она — выход из тупика, орудие милости, дверь к нашему воссозданию (re–creation). Таков путь нашего возвращения. Снова вспомним православную погребальную службу; «Я потерянная овца, воззови ко мне, Спаситель, и спаси меня»[ [37]]. Поэтому мы приближаемся к смерти с готовностью и надеждой, вторя святому Франциску Ассизскому: «Да прославится Господь мой ради Сестры нашей, телесной смерти»; ведь с помощью телесной смерти Господь возвращает домой Свое дитя. Разделенные в смерти душа и тело будут воссоединены в заключительном воскресении.

Эта диалектика ясно видна в чине православного погребения. Никакой попытки скрыть мучительную и оскорбляющую реальность смерти. Гроб открыт, и горек момент, когда члены семьи и друзья приближаются к нему друг за другом, чтобы в последний раз поцеловать покойного. Но вместе с тем во многих странах есть обычай во время отпевания надевать не черные облачения, а белые — как на воскресной службе в Пасхальную ночь: ведь Христос воскрес из мертвых и зовет усопших христиан участвовать в Его Воскресении. Не возбраняется плакать на похоронах, в этих слезах есть мудрость, ведь они могут действовать, как бальзам, а подавление боли только растравляет рану. Но не следует быть безутешным, «как прочие, не имеющие надежды» (1 Фес 4, 13). Наша скорбь, как бы ни терзала она сердце, — не скорбь отчаяния; ведь мы исповедуем в Символе веры: «чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века».