Я углубляюсь в тему и расписываю весь идиотизм существующей процедуры. Мы говорим о подготовке и экипировке. Мне даже удается ввернуть несколько слов о танке, и судья разрешает мне показать присяжным его увеличенную фотографию.

Но самое интересное начинается, когда я перехожу к обсуждению других провальных рейдов. Самеролла дважды временно отстраняли от должности за чрезмерное применение силы, и я разбираю с ним эти эпизоды. Он то багровеет, то покрывается испариной. Наконец в шесть часов вечера, после четырех изнурительных часов, которые Самеролл провел на трибуне свидетелей, судья Пондер интересуется, много ли у меня еще вопросов к лейтенанту.

– Да, сэр, я же только начал, – бодро заверяю я, глядя на полицейского. Я так заведен, что могу продолжать до полуночи.

– Очень хорошо, тогда мы объявляем перерыв до девяти утра.

21

В пятницу ровно в девять утра присяжных приводят в зал, и судья Пондер их приветствует. Лейтенант Самеролл снова вызывается в качестве свидетеля и занимает место на трибуне. Спеси у него явно поубавилось, но он старается держаться уверенно.

– Пожалуйста, продолжайте перекрестный допрос, мистер Радд, – разрешает Пондер.

С помощью секретаря суда я разворачиваю и устанавливаю на стенде большую схему обоих этажей дома Ренфроу. Я прошу Самеролла, командира группы, рассказать нам, как отбирались в нее полицейские. Почему их разделили на две команды: одну для передней двери, а вторую для задней? Какое задание получил каждый член группы? Какое оружие было у каждого полицейского? Кто принял решение не звонить в дверь, а взломать ее? Как открывались двери? Кто срывал их с петель? Кто из полицейских первым ворвался в дом? Кто стрелял в Спайка и почему?

Самеролл не может или не хочет отвечать на большинство моих вопросов и вскоре кажется всем полным идиотом. Он был командиром и гордится этим, но, оказавшись на трибуне, не может прояснить множество деталей. Я терзаю его два часа, а затем мы берем перерыв. Мы быстро пьем кофе, и Даг рассказывает, что присяжные настроены по отношению к полиции скептически и с подозрением; некоторые из них кажутся взбешенными.

– Жюри на нашей стороне, – говорит он, но я советую ему не делать поспешных выводов.

Особенно меня беспокоят двое присяжных, поскольку они связаны с полицией, о чем меня предупредил мой старый приятель Нейт Спурио. Мы встретились с ним вечером пропустить по стаканчику, и он сказал, что полицейские возлагают особые надежды на присяжных номер четыре и семь. С ними я разберусь позже.

Я весь день подавляю искушение размазывать Самеролла по стенке, что нередко позволяю себе чаще, чем следует. Ведение перекрестного допроса сродни искусству, и прекратить его, набрав нужные очки, – составная часть высшего мастерства юриста. Но я его еще не достиг, потому что мне ужасно хочется продолжить добивать Самеролла, хотя он уже и так повержен.

– Мне кажется, с этим свидетелем можно заканчивать, – мудро замечает Даг.

Он прав, и я сообщаю судье, что вопросов к Самероллу больше не имею. Следующим свидетелем вызывается Скотт Кистлер, тот самый полицейский, которого ранил Даг Ренфроу. Первым его допрашивает Финни и делает все возможное, чтобы присяжные прониклись к нему сочувствием. Но на деле – и у меня есть подтверждающие медицинские отчеты – пуля лишь скользнула по его шее, и он отделался царапиной. В боевых условиях ему бы дали пару пластырей и отправили обратно на фронт. Но обвинение должно набрать на ранении очки, и Кистлер держится так, будто получил пулю между глаз. Они долго это мусолят, пока наконец не объявляется перерыв на обед.

Когда слушание возобновляется, Финни заявляет:

– Ваша честь, больше у меня вопросов нет.

– Мистер Радд.

Я поворачиваюсь к Кистлеру и громко спрашиваю:

– Офицер, это вы убили Китти Ренфроу?

В зале звенящая тишина. Финни поднимается с места с протестом.

– Мистер Радд, если вы… – начинает судья Пондер, но я перехватываю инициативу:

– Речь идет об убийстве, ваша честь, не так ли? Китти Ренфроу не была вооружена и находилась в своем доме, когда кто-то выстрелил и убил ее. Это настоящее убийство.

– Нет! – громко возражает Финни. – У нас на этот счет имеется закон. Блюстители порядка не несут ответственности…

– Может, и не несут, – прерываю его я. – Но убийство остается убийством. – Затем обращаюсь к жюри: – А как еще это назвать?

Трое или четверо согласно кивают.

– Прошу вас воздержаться от использования слова «убийство», мистер Радд.

Я делаю глубокий вдох, и все в зале тоже. У Кистлера такой вид, будто его привели на расстрел. Я возвращаюсь к свидетельской трибуне, смотрю на него и вежливо спрашиваю:

– Блюститель порядка Кистлер, в ночь рейда спецназа что на вас было?

– Прошу прощения?

– Не могли бы вы перечислить все, что на вас тогда было? Расскажите об этом жюри.

Кистлер с трудом сглатывает и начинает перечислять экипировку, оружие и так далее. Перечень длинный.

– Продолжайте, – прошу я.

– Трусы, футболка, белые спортивные носки, – заканчивает он.

– Благодарю вас. Это все?

– Да.

– Вы уверены?

– Да.

– Абсолютно?

– Да, я уверен.