— Ваше величество! — обратился он к Вильгельму. — Недавно я просматривал для своих целей списки русских, которые были задержаны или сами задержались с началом войны на территории Срединных империй. Я обратил внимание на одно имя, которое, возможно, вы знаете. Это фрейлина русской царицы, дочь директора императорского Эрмитажа и гофмейстера двора Мария Васильчикова. Начало войны застало ее в принадлежащем ей имении «Кляйн Вартенштайн» недалеко от Вены. Мадам запрещено покидать поместье, ибо это может вызвать ненужные толки в народе.

— А как мадам относится к германизму и нашему двору? Будет ли она служить нам лояльно? — распрямился император в своем кресле. — Каковы ее настроения?

— Я исследовал эти вопросы, ваше величество, ибо была определенная необходимость… — довольно туманно выразился Николаи. Он пока не хотел открывать Вильгельму свои планы относительно использования космополитки.

— Как жаль, что я сам не могу написать письмо Николаю… — задумчиво и сентиментально протянул Вильгельм. — У нас были такие чудные письма друг к другу… Он бы меня понял скорее, чем какую-то фрейлину… Увы, я лишен этой возможности…

— Как я понял, письмо следует написать фрейлине… — вмешался в разговор кронпринц и замолк, не окончив фразу. Мысль тотчас подхватил начальник разведки.

— Лучше всего, если письмо будет адресовано не самому царю, а более симпатизирующей Германии императрице Александре! — высказал предложение Николаи.

— Обсудите с фон Яговом, уведомите об этой политической акции канцлера империи и начинайте готовить фрейлину…

45. Прага, январь 1915 года

Пять месяцев томится Алексей Соколов в военной тюрьме на Градчанах в Праге. После ареста в Германнштадте его повезли в арестантском вагоне в Прагу, где служил в 8-м корпусе начальником штаба его выдающийся агент полковник Редль. Как правильно полагали австрийские контрразведчики, в Праге продолжала действовать большая разведывательная организация, снабжавшая материалами Соколова. Максимилиан Ронге рассчитывал, что в Праге удастся заставить русского разведчика давать показания.

Именно под этим предлогом военная прокуратура императорской армии отказалась выдать Германии полковника русской разведки, хотя австрийцы и захватили его только потому, что германские контрразведчики снабдили коллег прекрасными фотоснимками русского и подробным описанием его примет.

Затянутый в рюмочку следователь майор Юнгвирт тщетно пытался принудить Соколова говорить о его связях с чехами. Он с немецкой методичностью вызывал его на допрос в здание военного суда на Градчанах каждую неделю, но ни одна из этих «бесед» не позволила ему занести в тощую папку с надписью «Оберст Соколофф» ничего, кроме ставшей традиционной строки: «Русский полковник отказался вести разговор на военные или политические темы».

Содержали Соколова на этаже для важных государственных преступников в одиночной камере, но в довольно сносных условиях. Полковнику сохранили его гардероб, позволяли отдавать в стирку белье и изредка заказывать обед в ближайшем ресторане, разумеется, за его счет и с доставкой через вахмистра тюремной охраны.

Маленькая камера освещалась днем окошком, забранным толстой железной решеткой. Кроны деревьев не закрывали дневного света. Впрочем, промозглой осенью и сырой бесснежной зимой даже днем над городом стояли туман и смог. Густые клубы каменноугольного дыма из множества каминных, печных и фабричных труб застаивались над Прагой.

Сквозь смог, а в редкие солнечные дни ясно и отчетливо Соколову был виден королевский летний дворец на противоположной стороне оврага, называемого Оленьим рвом. Если подтянуться на руках к верхнему обрезу окна, то можно увидеть на склонах за дворцом насаженные когда-то графом Хотеком и носящие теперь его имя сады. Багряной осенью они представляли собой необыкновенно яркую картину, и Соколов не раз любовался ими. Чтобы не потерять спортивной формы, он занимался гимнастическими упражнениями, используя решетку своей темницы как своего рода «шведскую стенку».

Алексей верил, что найдет достойный выход из почти безвыходного положения, в которое попал, как он считал, из-за своей торопливости. Только с течением времени, когда группа Филимона Стечишина, узнав о его аресте и месте заточения, смогла установить с ним связь, Соколову передали, что все силы германской и австро-венгерской контрразведок были брошены на его поимку. Это известие, впрочем, нисколько не облегчило душевных мук Алексея. Их несколько умерило лишь сообщение о подготовке его побега, переданное через одного из тюремщиков, подкупленных Младой Яроушек. Связная группы Филимона оказалась, как всегда, на высоте и буквально в течение месяца через одного из своих служащих, симпатизировавших освободительному славянскому движению, разыскала ходы к человеку, работавшему в Новой Белой Башне. Теперь этот охранник регулярно передавал Соколову записки от резидента и носил Филимону послания Алексея.