Через толпу, вставшую на колени, царская семья проследовала во дворец. Николаевский зал был полон. Три тысячи человек, в большинстве — офицеры в походной форме своих полков, затихли при виде монарха.

Царь явился в полевой форме пехотного полковника. Александра Федоровна и великие княжны — в белых простых платьях. Наследник нездоров, он остался в Петергофе…

Царская семья занимает место у алтаря в центре зала. На столе, крытом алым бархатом, — корона, скипетр и держава. Огромная красная шпинель, на вершине короны обрамленная бриллиантами в форме креста, оказалась в луче солнца и брызжет кровавым огнем.

Церковный хор грянул «Тебе бога хвалим!». Начался молебен. Огромный зал зашелестел, когда православное воинство начало креститься. Николай также истово творит крестное знамение, устремив глаза, полные слез благости, на чудотворную икону Казанской Божьей матери, взятую специально для молебствия на несколько часов из Казанского собора.

Неподвижна, точно мраморная статуя, стоит среди зала императрица. Ее голова высоко поднята, она не крестится, а время от времени закрывает глаза, словно от крайнего страдания. Ее лицо покрыто багровыми пятнами, губы плотно сжаты, зрачки остекленели. Кое-кому из критически настроенных придворных кажется, что приступ истерии вот-вот сразит ее…

Хор поет многолетие царствующему дому и государю императору. Молитва окончена, но тот же басовитый дьякон начинает читать царский манифест народу: «Милостию божией мы, Николай Второй, император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, и прочая… Следуя историческим своим заветам, Россия, единая по вере и крови со славянскими народами… вынуждена… принять необходимые меры предосторожности… перевести армию и флот на военное положение…»

Мощный бас дьякона гремит в полной тишине не только под сводами Николаевского зала, но хорошо слышен во всех соседних помещениях Зимнего. Через открытые окна он проникает на улицу, где ему внимает толпа.

Дьякон вещает о том, что самодержец«…прилагал все усилия к мирному исходу начавшихся переговоров», что Германия «внезапно объявила России войну» и теперь он вынужден воевать, чтобы оградить честь, достоинство и целостность империи.

Николаю, который еще два часа назад читал этот документ, теперь странно было слышать его в столь мощном и артистическом исполнении. Он звучит для него, словно эхо в горах, за которым последует обвал. Но кое-что из желанных мыслей он все же улавливает: «…В грозный час испытания да будут забыты внутренние распри. Да укрепится еще теснее единение царя с его народом и да отразит Россия, поднявшаяся как один человек, дерзкий натиск врага!..»

Чтение манифеста окончено, государь приближается к алтарю, чтобы поднять руку над Евангелием, которое ему подносит первосвященник.

Затем царь держит речь к армии и гвардии, цвет которых собран сегодня здесь, в Зимнем дворце. Неожиданно для себя он не пользуется шпаргалкой, припасенной внутри фуражки, а говорит уверенно и с необыкновенным подъемом. Он заканчивает речь словами, которые за сто два года до него произнес в присутствии той же иконы Казанской Божьей матери его пращур Александр Первый, объявляя войну вторгшемуся в Россию Наполеону: «…Я здесь торжественно клянусь, что не заключу мира до тех пор, пока последний неприятельский воин не уйдет с земли русской…»

Громовыми раскатами «ура!» покрывают его последние слова офицеры. «Ура!» начинает перекатываться по набережной Невы. Перед царем, глаза которого необычно сверкают, опускается на колено великий князь Николай Николаевич. Его примеру следует весь зал. Минут десять в зале стоит неистовый шум, который переходит в звуки гимна «Боже, царя храни!». Многие дамы и даже офицеры плачут, не скрывая слез.

Как всегда, первым находится комендант дворцовой охраны генерал Спиридович. Он пытается проложить дорогу царской семье к выходу в покои, но офицеры гвардии, обступив царя, целуют ему в экстазе руки, края одежд царевен и царицы…

Наконец Николай Александрович и Александра Федоровна покидают зал и через внутренние апартаменты проходят к балкону. На Дворцовой площади — море голов стотысячной толпы, хоругви, знамена, иконы, портреты царя. Толпа грозно гудит. Когда на балконе появляется самодержец, толпа, как один человек, падает на колени и запевает гимн. Они готовы бить «австрийцев, немцев и германцев».

…Спустя сутки такая же толпа разгромила и подожгла германское посольство.

32. Париж, август 1914 года

На Париж стремительно набегали минуты, когда Германия объявит Франции войну. Уже начата мобилизация, и колонны резервистов нестройно маршируют по улицам в сторону Восточного, или Страсбургского, вокзала. Будущих солдат сопровождают их подружки. Мужчины идут, усыпанные цветами. Толпа на запруженных народом центральных улицах столицы возбужденно кричит: «Да здравствует Франция!», «Да здравствует Россия!» В районе Елисейских полей и улицы Сен-Оноре, где расположено английское посольство, можно слышать выкрики: «Да здравствует Англия!»