Читаем Вкус свинца полностью

Вдруг представил себе, как Коля берет меня под руку, и мы вдвоем, словно дружная пара, гордо входим в двери общества. Меня разбирает смех.

– Что ты ржешь, как придурок? – Коля хмурит брови, а я не могу остановиться.

– Не сердись, но, может, тебе бы лучше подошла какая-то дама, а не я?

– Дурак он и есть дурак. Кто это ходит в лес со своими дровами? Я ж для тебя стараюсь. Может, там кого себе найдешь.

– А почему ты думаешь, что я ищу?

– Не петушись. Можно подумать, я не вижу, как у тебя глаза начинают бегать, как только рядом юбка появляется.

Тяжело вздыхаю. Может, и начинают… может быть… Что он ко мне привязался? Думал бы лучше о себе.

– Но ведь сначала – Рождество, – увиливаю от темы. – Где будешь отмечать?

– Нигде… дома.

– Один?

– А что такого? Зажгу свечку, откинусь в кресле с бокалом грога… отлично. Мне больше ничего и не нужно.

– Так приходи к нам, – приглашаю я, хотя с мамой и Вольфом еще не договаривался.

– Спасибо, но не хочу у вас путаться под ногами. Это же семейный праздник.

– Как будто ты чужой. Родственник все-таки.

– Ну, не знаю… А Мария в курсе, что ты меня приглашаешь?

– Конечно, знает. Сказала, что будет здорово хоть раз в году тебя увидеть, – слегка привираю, но уверен, что мама думает так же. – Если придешь к нам на Рождество, тогда я пойду с тобой на новогодний бал.

– Ишь ты, шутник выискался! – смеется Коля. – А что мне с подарками прикажешь делать?

– Не нужно никаких подарков. Возьми какую-нибудь интересную бутылку для Вольфа, маме – конфеты, и все.

– Ты думаешь? – Коля в раздумье покусывает нижнюю губу. – Нет, без подарков нельзя… посоветуй что-нибудь!

– Ну, правда – не нужно. Вечно все носятся с этими подарками. Это же праздник для души, Иисус родился…

– Да, но восточные волхвы несли ему всякие дары.

– И все-таки подарки не самое главное.

Какое-то время продолжая спорить, договариваемся до того, что вместо елки можно использовать фикус, но цель достигнута – Рождество будем праздновать вместе.

«Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» – завершая богослужение, провозглашает священник Биргелис, мы все вместе поднимаемся и выходим из храма. Женившись на маме, Вольфганг сменил немецкий приход на латышский. А сегодня вечером даже и Николай – раз в год-то можно – пришел вместе с нами в Торнякалн- скую церковь.

Уже стемнело, но лучи фонарей, отражаясь в сугробах, щедро освещают дорогу домой. Как и полагается в дни торжества. Церковные колокола еще звонят, там и сям из открытых форточек доносятся голоса, пахнет тушеной квашеной капустой и только что испеченными пирожками, и легко представить, что в квартирах, где еще не задернуты шторы, украшены елки, горят свечи и накрыты столы. Кажется, вся округа охвачена предпраздничной радостной суетой, и мое настроение – лучше не бывает. Вольфганг с мамой под руку идут впереди, а мы с Колей за ними. Мы не обсуждаем только что услышанную проповедь, как делаем обычно, нам хорошо и так.

Приближаемся к перекрестку улицы Оливу с Виенибас гатве. Навстречу шкандыбают два мужика, явно под сильным газом. Один высокий, лицо в оспинах, другой – бородатый.

– Ничего себе! Лупит в колокол, будто конец света настал, – досадливо говорит бородач.

– Верно, господчики из молельни топают, – громко отвечает высокий и приближается к нам. – Эй, Рига в какую сторону? Заблудились мы в этой глухомани…

– Вы уже в Риге. Глухомань, как вы изволите выражаться, но все-таки Рига, – с достоинством отвечает Вольфганг.

– Не задирай нос, тоже мне, умник нашелся, – подвыпивший вызывающе смотрит на Вольфа. – Фриц, что ли? Эй, тебе уже давно пора отправляться в фатерлянд. Чего ты тут забыл?

– Атебе какое дело, забулдыга? Прочь с дороги!

– Что ты сказал? Браток, ты слышал, как он меня послал?! – рябой глянул на бородача.

– Пощекочем перышками? – бородатый испытующим взглядом обводит меня и Колю.

У меня от страха живот скрутило, потому что я знаю, что такое «пощекотать перьями». Ножи. Определенно, у них в карманах острые ножи.

– Что вылупился? – Коля делает шаг навстречу бородатому. – Вали куда подальше и оставь человека в покое.

– Постой-ка… а я этого знаю! – указывая пальцем на Николая, он отступает и поворачивается к собутыльнику. – Он одному из наших шею свернул.

– Когда? Кому? Это Ансису, что ли?

– Да нет, другому. Еще на войне. Поймали мы его, партизана, а он ночью охранника – чик, и удрал. Ну, милок, на этот раз не выйдет! – он резким движением вынимает из рукава нож и направляет его на Николая. – Что? Уже дрожишь, как старая шлюха?

– Да уж не тебя, красная сука, мне бояться. Забыл, как сам драпал в девятнадцатом году, наложив в штаны? – Коля в долгу не остается.

Бородатый открывает рот, но душераздирающий крик останавливает его.

– Поли-ци-я-я-яа! – никогда в жизни не слышал, чтобы мама так громко кричала.

– Ах, ты стерва! – высокий злобно цедит сквозь зубы и направляется к маме, но неудачно – Вольф не какой-то там слабак, он даже выше этого длинного.

Он хватает рябого за затылок и резко опускает вниз. Нос встречается с поднятым коленом Вольфа, и длинный, скорчившись, падает.