Читаем Вкус крови полностью

– Посудомойкой работала в школьном буфете и отравила восемнадцать детишек таллием. Кстати, этот яд очень быстро распадается в организме и обнаружить его следы трудно. Так вот, отправила на тот свет полкласса, а все назло директору школы. Тот ей выговор сделал за то, что она слишком увлекается сбором пищевых отходов для своих поросят. Возможно, I эта Иванютина была по совместительству садисткой, а детей ненавидела, как многие, кто работает в школе. Но основная причина – праведная месть. Графиня Монте-Кристо.

– Это не наш случай.

– Нет, конечно.

– Да, – Дмитрий задумался, – хуже всего, что никаких зацепок. Даже киллеры с кем-то связаны – с «малиной», с братками, там можно нащупать ниточки. Другое дело, дадут ли ими воспользоваться. А тут он один.

– Совершенно верно, – кивнул Санька, – он один. И в этом его сила. Как говорил Рихард Зорге: «В разведке тот, кто работает один, живет дольше».

– Ладно, спасибо за информацию и за хванчкару. – Дмитрий встал. – С твоей помощью кое-что прояснилось.

– Если что будет нового, держи меня в курсе.

– Обязательно. Счастливо.

В воскресенье впуск посетителей начинался в пять. В десять минут шестого Софья Николаевна Пуришкевич начала нервничать. Обычно сын появлялся в палате с боем часов.

Когда прошло еще пять минут, больная схватилась за сердце и тяжело опустилась на кровать.

– Вам плохо? – спросила ее соседка, крупная женщина по фамилии Петрова.

– Что-то сердце закололо, – слабым голосом ответила Софья Николаевна. – Вот такими мелочами Глеб меня когда-нибудь сведет в могилу.

– Да мало ли где задержался, – пробасила Петрова, – с приятелями, с девушкой.

– А о матери можно забыть…

– Слишком вы его опекаете, ему уже, наверно, за тридцать?

– Тридцать четыре.

– И все неженат… – вздохнула Петрова. – Очень уж он у вас скромный.

Пожилая женщина ничего не ответила, только тяжело вздохнула и легла, положив руку на сердце.

– Мама? – раздался в дверях тихий глуховатый голос. В дверях стоял сутулый мужчина в очках.

– Она уж вас ждет не дождется.

Софья Николаевна продолжала лежать с закрытыми глазами.

– Мама? – встревоженно повторил Глеб, склонившись над матерью. – Тебе плохо? Веки больной слабо дрогнули.

– Я уж думала, ты не придешь… – еле слышно прошептала она, и уже чуть громче:

– Ты принес мне шерстяные носки?

– Принес. – Глеб торопливо начал выкладывать из сумки на тумбочку сыр, масло, баночку красной икры, гранаты, яблоки и наконец извлек серые шерстяные носки.

– Глебушка, не эти, – с упреком сказала мать. – Я же просила синие.

– Прости, я нашел только серые.

– Ох уж эти дети, – вздохнула Софья Николаевна. – Ну ладно. Газеты принес?

– Да, конечно, – кивнул Глеб. – Вот «Невское время», «Петербургский вестник», «Эхо».

Мать села на кровати, с интересом глядя на прессу.

– Вот этого не надо. Желтая газетенка, – категорично заявила она. – А где «Итоги»?

– Прости, не нашел.

– В следующий раз обязательно найди. Ты же знаешь, для меня своевременная информация – лучшее лекарство.

– Что говорит врач? – спросил Глеб, присаживаясь у кровати.

– Сделали сегодня еще одну кардиограмму, – мать сунула ноги в тапочки,пойдем поговорим в холле.

В семь часов посетители ушли. Софья Николаевна деловито разложила принесенное по полкам тумбочки и погрузилась в чтение. Тем временем все остальные обитательницы четвертой палаты кардиологического отделения стали обсуждать более животрепещущие события, происшедшие в американском городке Санта-Барбара.

Мнения разделились. Одна половина больных твердо держалась мнения, что самым обаятельным остается Мейсон, другие высказывались в пользу Круза. Софья Николаевна не принимала участия в беседе. Она единственная из шестнадцати временно прописанных в палате не имела собственного мнения по этому поводу, поскольку не знала, чем Круз отличается от Мейсона.

Дверь в палату распахнулась, и вошла дежурная медсестра. Она раздала всем градусники, затем грозно сказала:

– Петрова! Завтра утром кардиограмма.

Дверь захлопнулась. Больная Пуришкевич сунула градусник под мышку и взяла с тумбочки газету.

«Хорошо, Глеб принес свежее „Невское время“, – подумала она, – а то тут с ними одичаешь».

Она погрузилась в чтение статьи «А были ли выборы» о результатах поистине постыдных. За три дня на пункты голосования пришло семнадцать процентов избирателей!

Но сосредоточиться на чтении было трудно. Потому что в четвертой палате затронули тему, животрепещущую для каждой российской женщины.

– А Бари Алибасов говорил так; «Сначала моя ежедневная норма составляла сто граммов водки в день, – вещала Петрова, уже переставшая умирать, – потом я дошел до двух литров». – Она сделала многозначительную паузу.

– Это же четыре бутылки! – воскликнул тонкий голосок. – Никаких денег не хватит.

– Да он лопатой загребает!

– Да при чем тут деньги? Здоровье-то как они гробят!

– Так вот, – продолжала Петрова, – а потом, говорит, я понял, что хватит, стал снижать норму и дошел обратно до ста граммов в день.

– Ну так это Бари Алибасов, – сказал кто-то, – у него сила воли. А наши мужики? Скажи им снижать дозу!