Читаем Витпанк полностью

Я показал компьютер офицеру.

— Ретинальный замок, — сказал я.

— Если вы хотите снова увидеть свою кузину, monsieur, лучше остановитесь.

Это взорвало меня.

— Ты, убогий сучий выкормыш, — сказал я, вынимая из кармана две бумажки: список призывников и список распределения койко-мест. Я поднес их к его лицу. — Куда подевалась женщина-канадка, Франсуа? Смотри, — я ткнул пальцем в листок, словно это было сердце Абалена. — Вот она была призвана; теперь посмотри сюда, — я потряс листком койко-мест. — Ее койки здесь нет! Так что же с ней произошло, monsieur le sergeant? Отправлена на Монмартр? На стрельбы? — В моем голосе появились истерические нотки. Я сглотнул, скомкал листки в кулаке и швырнул их ему в грудь.

— Нет, — проговорил он. — Все совсем не так…

Я не дал ему закончить. Рывком поднеся компьютер к своему лицу, я ткнул большим пальцем в кнопку питания. Компьютер негодующе фыркнул.

— Как печально! — сказал я. — Компьютеру сержанта Абалена не нравятся мои глаза! — Я развернул блокнот к Абалену, и тот попятился. — Джентльмены? — сказал я бланкам. Двое из них схватили Абалена за плечи. Он пытался отвернуть голову, но блокнот обладал большей подвижностью, чем его шея. Секундой позже он радостно чирикнул и засиял, как новогодняя елка.

Я швырнул блокнот на землю и вывернул поверх него содержимое своих карманов.

— Полагаю, здесь вы найдете, с чем позабавиться, — сказал я. Абален что-то пролепетал; я не слышал, что именно. Офицер дал ему пощечину — то ли в ответ на его слова, то ли просто из принципа; на это мне было плевать. Потом они все принялись его бить.

Я вытащил последнюю из своих гигиенических салфеток, чтобы стереть со своих рук его кровь.

День 63-й: Все закончится слезами

— Франция благодарит вас за те услуги, что вы ей оказали, monsieur! — Я понимал, что генерал бланков говорит больше для проныр из прессы по ту сторону зеркальной стены, чем для меня, однако наклонил голову, надеясь, что выгляжу достаточно смиренным и проницательным. — Когда этот негодяй Абален предстанет перед судом, весь мир увидит, какое истинное лицо скрывается за маской Парижской Коммуны!

Я старался оставаться blasé[42]; но, глядя на этого человека, не мог не удивляться арифметике Парижа: как, ради всего святого, можно сложить вместе людей, живущих на моей улице, тех, с которыми я играл в бейсбол, и тех, кто продавал мне хлеб с сосисками и вино — и получить в сумме такое дерьмо, как Абален или вот этот идиот? Какая переменная в этом проклятом уравнении могла заставить людей перестать думать и поручить всю тяжелую работу своим эмоциям?

Я надеялся, что покончив с Абаленом, буду чувствовать себя очищенным — но ничего подобного не произошло.

— Ну и хорошо, — произнес я, вставая с места. — Я был бы рад остаться и посмотреть, но сейчас мне надо домой. Я собираюсь провести сорок восемь часов под душем, а затем проспать по меньшей мере неделю.

— Но мне казалось, что люди из вашего посольства хотели поговорить с вами, monsieur Розен, — осторожно сказал генерал.

— Пусть позвонят мне на работу, — сказал я. Вот он я: мистер Как-Заводить-Друзей-И-Влиять-На-Окружающих.

— И фотографы говорят, что они еще не закончили…

«Просто замечательно, — подумал я. — Есть ли в этом городе хоть кто-то, кто не смотрит со своей колокольни?»

Вот Сисси не смотрела ни с какой колокольни, не считая разве что ее гормонов. Я был способен аккуратно отложить ее в задний уголок своего мозга, пока разрабатывал свой план спасения. Но теперь она бурно протестовала, стремясь вырваться из моей головы наружу. Оказавшись вдалеке от Коммуны, я был ничуть не более свободен, чем если бы до сих пор оставался ручной ищейкой Абалена: мне по-прежнему приходилось смотреть в лицо факту, что ее больше нет. Как я объясню это моей тетке?

Дверь за моей спиной с грохотом распахнулась.

— Ли!

Я обернулся так стремительно, что потерял равновесие и упал. Так это было, и я не собираюсь ничего менять в своей истории. Спустя мгновение она оказалась на ковре возле меня, и обнимала меня, и плакала; и боюсь, я тоже несколько раскис. Но клянусь, что первым, что слетело с моих уст, было: «Мать-перемать, где ты шлялась?»

Она легонько шлепнула меня.

— Я тоже беспокоилась о тебе, Ли.

— Господи, — сказал я, садясь. — Я был уверен, что ты… — Я не мог произнести это, не сейчас. Мне казалось, что это все еще может случиться; должно быть, просто воображение. — Что с тобой произошло? Как тебе удалось выбраться?

— Это все Эдди, — сказала она.

— Неправда, Ли. — Эдди вплыл в комнату, грациозный, несмотря на свою полноту. — Она сама все сделала. Я только провел ее обратно через заставы.

— Можете вы двое перестать наконец обмениваться любезностями и рассказать мне, что произошло?