Читаем Витпанк полностью

— Нет, — снова говорит Кент. Она кидает сигарету на пол, приминает ее туфелькой и обвивает его руками. — Я же не овулирую, — объясняет она, просовывая свой жесткий и скользкий язык в его рот. — А твоя сперма не…

— Прошлой ночью Святому Отцу было ниспослано видение, — объявляет Ксаллибос с видеоэкрана. — Это были картины, взятые прямиком из охваченных пламенем владений Сатаны. Ад — это факт, друзья мои! Он так же реален, как мозоль на ноге.

Стивен сдергивает с Кейт сорочку не менее сноровисто, нежели отец Монэгэн, снимающий с ребенка крестильные одежды. Ром, несомненно, тоже играет немалую роль в их обоюдной готовности (по четыре стакана на каждого, лишь слегка разбавленных «Доктором Пеппером»), но и не беря в расчет «Эрбутус», они оба всецело заслужили этот момент. Ни тот, ни другая ни разу не пропустили литургии. Ни тот, ни другая ни разу не уклонились от таинства Внебрачной Связи. И хотя любой акт неплодородной любви формально лежит за пределами власти Церкви отпускать грехи, несомненно, Христос простит им их единственное отступничество. Они рьяно принимаются за дело — это стерильное единение, эта запрещенная неплодородность, это совокупление, из которого не сможет произойти ни одна душа.

— Гедонисты барахтаются в чанах с расплавленной серой, — говорит Ксаллибос.

Дверь спальни со скрипом отворяется. В комнату входит одна из средних детей Кейт, Беатриса — худенькая шестилетняя девочка с шелушащейся кожей; в ее руке самодельная игрушечная лодка, грубо выстроганная из куска коры.

— Мам, смотри, что я сделала вчера в школе!

— Мы заняты, — говорит ей Кейт, прикрывая наготу рваной муслиновой простыней.

— Тебе нравится моя лодка, Стивен? — спрашивает Беатриса.

Он шлепает подушку поверх своих чресел.

— Очень мило, дорогая.

— Возвращайся в кровать, — приказывает Кейт дочери.

— Онанисты утопают в озерах кипящей спермы, — вещает Ксаллибос.

Беатриса не сводит со Стивена своих впалых глаз.

— А можно, мы запустим ее завтра в Пасторском пруду?

— Конечно. Разумеется. Прошу тебя, иди отсюда.

— Только мы вдвоем, хорошо, Стивен? Без Клод, и без Томми, без Иоланды — без никого!

— Специальные свежевальные машины, — говорит Ксаллибос, — ошкуривают грешников, как спелые бананы.

— Ты хочешь, чтобы тебя выдрали? — закипает Кейт. — Именно этого ты сейчас и добьешься, милая моя — самой жестокой трепки за всю свою жизнь!

Дитя отвечает отработанным пожатием плеч и, надувшись, выходит из комнаты.

— Я люблю тебя, — говорит Стивен жене, убирая подушку со своих половых органов жестом повара, снимающего крышку с кастрюли с жарким.

Они вновь прижимаются друг к другу, вкладывая в это действие все, что в них есть, каждый член, и железу, и отверстие, без всяких ограничений, не стесняясь любых позиций.

— Непростительно, — стонет Кейт.

— Непростительно, — соглашается Стивен. Он никогда не чувствовал такого подъема. Все его тело является сейчас лишь придатком к чреслам.

— Мы будем прокляты! — говорит она.

— Навеки! — вторит он.

— Поцелуй меня! — командует она.

— До новых встреч, друзья! — говорит Ксаллибос. — И пусть эти малыши приходят!

Вытаскивая пластмассовую купель из багажника своей машины, Конни размышляет о сходстве сего священного сосуда с птичьей ванной. Это место, думает он, где благочестивые воробушки могут совершать свои птичьи омовения. Но когда он, потверже установив сосуд на своем плече, отправляется в путь, и края купели врезаются в плоть, ему на ум приходит и другая метафора. Если эта купель — крест Конни, а Конститьюшн-роуд — его Via Dolorosa[11], то какую же роль это отводит для предстоящей ему миссии у Анджелы Данфи? Не предстоит ли ему совершить некий мистический акт принесения искупительной жертвы?

— Доброе утро, святой отец!

Он скидывает купель с плеча, поставив ее на ребро возле пожарного гидранта. Одна из прихожанок, Валери Гэллогер, одетая в поношенную шерстяную парку, протискивается к нему сквозь толпу.

— Далеко собрались? — весело спрашивает она.

— До конца квартала.

— Вам помочь?

— Ничего, мне не помешает немного размяться.

Валери протягивает ему руку, и они обмениваются рукопожатием, варежка в варежку.

— Есть какие-нибудь особенные планы на день святого Патрика?

— Я собираюсь испечь пирожные в виде трилистника.

— Зеленые?

— Я не могу позволить себе покупать пищевые красители.

— Кажется, у меня есть немного зеленого, так что милости просим! А кто живет в конце квартала?

— Анджела Данфи.

По лицу Валери пробегает тень.

— И ее дочь?

— Да, — тоскливо отвечает Конни. Его гортань сжимается. — И ее дочь.

Валери сочувственно кладет ладонь ему на руку.

— Если у меня не найдется зеленой, может быть, нам удастся ее как-нибудь подделать.

— О, Валери, Валери! Как бы я желал никогда не принимать духовного сана!

— Мы смешаем желтую с оранжевой. Мне очень жаль, святой отец.

— Как бы я хотел, чтобы эта чаша миновала меня!

— Я имела в виду — желтую с голубой.

Конни обхватывает купель рукой, обнимая ее, как мог бы обнимать испуганного ребенка.

— Прошу вас, останьтесь со мной.