Читаем Вишневые воры полностью

Мы с Зили получили бы приглашение на свадьбу, но никуда бы не пошли – мы обе избегали подобных мероприятий. Но я представила, как мы с ней вдвоем едем в Нью-Йорк, покупаем в Блумингдейле подарок для Флоренс, а потом, прежде чем вернуться домой с купленными каминными часами или серебряным блюдом, заходим поесть в какую-нибудь прокуренную закусочную у Центрального вокзала.

Я смотрела на лицо Зили, пока она смотрела на Флоренс, и во мне разгоралась злость, которая в какой-то момент достигла своего пика. Я встала и объявила, что пикник окончен.

– Пора закругляться, – сказала я, отряхивая крошки печенья с платья. Девочки озадаченно посмотрели на меня снизу вверх, но Зили, казалось, была мне благодарна. Я потянула за кончик пледа, на котором сидела Флоренс, и она переползла на траву, запачкав платье. Раздраженная перспективой предстоящей поездки в Блумингдейл, я подумала, что она это заслужила.

Я отряхнула остальные пледы и засунула их в корзину вместе с пустыми стаканами, тарелками и термосами. Моя злость продолжала копиться внутри, но я старалась этого не показывать. Зили стояла, окруженная подружками, и красное пятно на ее платье теперь было видно всем; я взяла у нее клубнику и выкинула ее в траву.

– Ох, мне очень жаль, – сказала Флоренс, посмотрев на пятно, на удрученное лицо Зили и поняв наконец неуместность недавних разговоров. Флоренс прикрыла свой сапфир рукой, словно Ева, прикрывавшая наготу. – Я не хотела… я не подумала, что…

– Ты не виновата, – сказала я, чтобы избавить Флоренс от ее испуганных извинений.

Мы разошлись: девочки с облегчением с нами попрощались. Я дотащила корзинку до машины; Зили плелась сзади. Поднимая корзинку на заднее сиденье, я поняла, что мы никогда не сможем по-настоящему вырваться из всего этого. И даже если мы с ней отправимся на другой конец земли, есть вещи, от которых нам никогда не убежать.

С того кошмарного пикника прошла почти неделя, а Зили все равно выглядела так, будто из нее выкачали весь воздух. Тень сапфира все еще висела над ней.

– Хочешь, поедем в июле в Бостон, вдвоем, – сказала я. – Прогулочные лодки-лебеди, стеклянные цветы… Тебе понравится. – Я старалась приободрить ее, но она лишь кивнула. Я знаю, о чем она думала: «Да, в Бостоне мы неплохо проведем время. Но что потом?»

Вычурный дорожный знак известил нас, что мы приехали в санаторий Святого Обера, но от поворота до места назначения еще нужно было проехать больше трех километров по петляющей дороге. Когда-то это был особняк богатой семьи «позолоченного века», впоследствии преобразованный в санаторий для богатых женщин Новой Англии – безумных или просто несчастных. После одного из поворотов внезапно открывался вид на главный дом, построенный на эффектном утесе над Атлантическим океаном; под полуденным солнцем его башенки и шпили придавали ему сходство со старинным замком.

Приближаясь к кругу подъездной аллеи, я внутренне напряглась, не зная, какое воплощение Белинды предстанет перед нами сегодня. Я надеялась на лучшее – на встречу с Белиндой, беседующей о цветах и садоводстве, словно мы сидим в гостиной у нас дома, и боялась Белинды, одержимой духами, живущей в воспоминаниях, потерянной в давно минувшем. Но еще больше я страшилась печальной Белинды – той, которая в прошлый раз перед нашим отъездом взмолилась: «Заберите меня с собой, лепесточки!» В тот день я возвращалась к машине вся в слезах.

Но сегодня Белинда не была ни одной, ни другой, ни третьей. Она витала в облаке лекарств, веки ее медленно поднимались и опускались.

– Здравствуй, мама, – сказала я. Зили промолчала.

Она сидела за столиком на веранде, как и всегда в день посещений, если погода стояла хорошая. Здесь были круглые столы со стеклянным верхом и плетеные стулья, и могло показаться, что мы находимся в какой-нибудь шикарной гостинице, заполненной туристами и отдыхающими, если бы вокруг не было столько «женщин не в себе» – женщин, изолированных от общества и оставленных здесь, вырванных из жизни, словно непокорные седые волосы, которые своим видом портят безупречную каштановую гриву.

Пациенты, которым разрешалось сидеть на веранде, зарекомендовали себя хорошим поведением; более буйные женщины были заперты наверху, лишенные свежего воздуха и доступа к опасным предметам – им не приносили столовые приборы и горячий чай. Если на веранде иногда и раздавались крики или даже вспышки эмоций, их причиной в основном была печаль этих женщин, а не сумасшествие. Печаль поддается контролю.

Белинда не встала, чтобы поприветствовать нас. Ее веки были опущены, подбородок покоился на груди. Мы сели рядом, не трогая ее. Наш столик на троих стоял в дальнем конце веранды, в углу, вдали от посторонних глаз.

Одна из медсестер поставила в центр стола стеклянную вазу, наполовину заполненную водой, – я всегда приносила маме цветы. Развернув бумагу, я достала букет из лаванды и ромашек и поставила его в вазу, вот только моим попыткам сделать красивую композицию цветы активно сопротивлялись.