Читаем Вирус бессмертия полностью

Я и пытаться не стану описывать вам эту боль. Скажу только, что и под наркозом она была нестерпимой, а я терпел разве потому, что у меня другого выхода не было. После она утихла, и я открыл глаза и взглянул в лица браминов, стоявших надо мной. Их было трое, и одеты они были в обычные белые хирургические халаты и белые маски из марли.

Эта дрянь для наркоза у меня только что из ушей не текла, так меня ею напичкали, и память работала какими-то урывками.

— Сколько же это я был мертвый? — спросил я.

— Около десяти часов, — ответил один из браминов.

— Как я умер?

— А вы не помните? — спросил самый длинный брамин.

— Нет еще.

— Ну что ж, — сказал длинный, — вы со своим взводом находились в траншее 2645Б-4. На рассвете вся ваша рота поднялась в атаку с задачей захватить следующую траншею. Номер 2645Б-5.

— И что? — спросил я.

— Вы остановили собой несколько автоматных пуль. Нового типа — с разрывными головками. Вспоминаете? Одна угодила вам в грудь и еще три — в ноги. Когда санитары вас подобрали, вы были мертвы.

— А траншею эту самую мы заняли? — спросил я.

— Нет. На этот раз нет.

— Ясно. — По мере того как наркоз проходил, память быстро возвращалась. Я припомнил парней из моего взвода. Старушка 2645Б-4 была мне домом больше года, и для траншеи она была довольно уютной. Противник все пытался нас оттуда выбить, и наша утренняя атака по-настоящему была контратакой. Я вспомнил, как автоматные пули разрывали мне тело и то чудесное облегчение, которое я испытал, когда все кончилось. Припомнил я и еще кое-что…

Я поднялся и сел.

— Эй, ну-ка, минуточку! — сказал я.

— В чем дело?

— Мне казалось, что верхней границей возвращения человека к жизни было восемь часов…

— Мы с тех пор усовершенствовали наше искусство, — сказал мне один из браминов. — Мы его постоянно совершенствуем. Теперь мы можем оживлять мертвецов уже после двенадцати часов смерти, словом, пока не произошло серьезных нарушений работы мозга.

— Молодчаги какие, — сказал я. Теперь память ко мне окончательно вернулась, и я уразумел, что произошло. — Только вот вы сделали серьезную ошибку, что меня оживили.

— Какого черта, рядовой? — спросил меня один из них голосом, который бывает только у офицеров.

— Посмотрите на мои нашивки, — сказал я.

Он посмотрел. Его лоб — а это было все, что мне было видно, — наморщился.

— Это в самом деле необычно, — сказал он.

— Необычно! — передразнил я его.

— Понимаете, — заявляет он мне, — вы были в траншее, полным-полнехонькой мертвецами. Нам сообщили, что все они по первому разу. Нам было приказано оживить всех.

— А на нашивки вы сперва не посмотрели?

— У нас было слишком много работы. Времени не было. Я и в самом деле сожалею, дружище. Если бы я только знал…

— Хватит. К черту! — отрезал я. — Хочу видеть Генерал-инспектора.

— Неужели вы в самом деле думаете, что…

— Думаю, — сказал я. — Я не такой, чтобы за закон зубами держаться, но на этот раз меня в самом деле обидели. Имею право повидать Генерал-инспектора.

Они зашептались, а я тем временем осмотрел себя. Брамины эти здорово надо мной потрудились. Хотя, конечно, не так хорошо, как это делалось в первые годы войны.

— Так вот, насчет Генерал-инспектора, — сказал один из них. — Тут есть некоторые трудности. Понимаете…

Нечего и говорить, что Генерал-инспектора я не увидел. Они отвели меня к здоровенному жирнюге сержанту с этакой добряцкой рожей, немолодому.

— Ну, ну, дружище, — говорит мне этот добряк сержантище. — Я слышал, что ты шум поднимаешь насчет оживления?

— Правильно слышали, — ответил я ему. — Согласно «Актам о войне» даже рядовой солдат имеет свои права. По крайней мере меня так учили.

— Само собой, имеет, — говорит этот добряк.

— Я свой долг выполнил, — заявил я ему. — Семнадцать лет в армии, восемь лет на передовой. Три раза был убитым, три раза меня оживляли. Приказ такой, что после трех раз официально можно требовать, чтобы тебя оставили в мертвых. У меня так все и было, и на моих нашивках так обозначено. Но меня не оставили в мертвых. Проклятые коновалы снова меня оживили, а это нечестно. Я хочу остаться мертвым.

— В живых оставаться куда лучше, — говорит сержант. — Когда остаешься в живых, то всегда есть возможность, что тебя уволят из армии на гражданку. Не то, чтобы это случалось сплошь и рядом, потому как людей на фронте не хватает. Но шанс-то все-таки есть.

— Хочу остаться в мертвых, — твердо заявил я. — После третьего раза по «Актам о войне» это моя привилегия.

— Но наши враги превосходят нас в людской силе, — говорит старший сержант. — Все эти миллионы и миллионы их солдат! Нам нужно было иметь больше боеспособных мужчин.

— Мне это все известно. Послушайте, сержант. Я хочу, чтобы мы победили. Я очень этого хочу. Я был хорошим солдатом, но меня уже три раза убивали, и…

— Вся беда в том, — говорит сержант, — что противник тоже оживляет своих убитых. Борьба за живую силу на передовой именно сейчас вступает в решающую фазу. Следующие несколько месяцев покажут, кому будет принадлежать победа. Так почему же не забыть о том, что случилось? Обещаю, что когда вас убьют в следующий раз, вас оставят в покое.