Читаем Виртуоз полностью

Голова принадлежала тому, с кем связывала Виртуоза опасная и романтическая судьба, сочетавшая обеих нерасторжимой близостью и особенной дружбой. Если таковая может сложиться между Президентом государства и его приближенным советником, политическим гримером, творцом неповторимых комбинаций, укреплявших государственную власть. Это была голова Виктора Викторовича Долголетова, именуемого в кремлевских кругах Ромулом, — плод извечной аппаратной иронии. Восемь лет Ромул занимал президентский пост, окруженный вниманием преданного советника. Но затем пренебрег настояниями свиты, требованиями многочисленных кланов, в первую очередь самого Виртуоза, оставил пост, передав власть ближайшему сподвижнику Рему. Так остроумная кремлевская челядь нарекла новоявленного президента Артура Игнатьевича Лампадникова, который правил страной уже третий год.

Теперь голова Ромула смотрела сквозь стекло живыми бледно-голубыми глазами, моргала белесыми ресницами, обиженно складывала трубочкой небольшой розовый рот. Лицо с заостренным хоботком носа, близко поставленными глазами, редким пушком на аккуратной небольшой голове выражало жалобное раздражение, детский каприз, хорошо знакомые Виртуозу. Выражение опасное и мнимое, скрывавшее потаенную жестокость и мстительность. Их жертвами пало множество наивных и недальновидных соперников.

— Мне кажется, Илларион, что ты меня предаешь, — эти слова вырвались не из шевелящихся губ Ромула, а были эквивалентом радужной, спектральной кромки, окружавшей голову. Кромка, как разноцветная пленка нефти, струилась, и в переливах фиолетового, золотистого, алого рождались слова. — Мне кажется, что в последнее время ты от меня что-то утаиваешь. Твои встречи с Ремом участились. Их содержание мне не известно. Но я чувствую, как мое влияние падает.

— Участились не мои встречи с Ремом, а твои приступы мнительности, дорогой Виктор. Поезжай лучше в Альпы и покатайся на лыжах. Или прими приглашение князя Монако и поплавай неделю на яхте в обществе топ-моделей. — Эти фразы дались Виртуозу не шевелением языка и губ, не пульсацией альвеолы. Легкий сияющий эллипс излетел из его лба, погрузился в глазные яблоки Ромула, оставив в сосуде слабое меркнущее свечение.

— У меня есть ощущение, что ты меня покидаешь. Твои предпочтения Рему очевидны журналистам, которые все чаще позволяют себе неуважительные по отношению ко мне выходки. Этот Натанзон из кремлевского пула, который был готов целовать подхвостье моей очаровательной сучке Нинель, теперь нагло спрашивает, каково мне скучать в роли Духовного Лидера. Не намерен ли я в скором времени уйти в монастырь, чтобы там молиться за реального Президента России. Не ты ли придумываешь для него подобные каверзные вопросы, Илларион? — Эта фраза была ифечена не словами, а круговращением головы в сосуде, которая повернулась вокруг своей оси, открыв Виртуозу аккуратно подстриженный затылок. Голова выглядела, как голографическая картинка. Ее можно было наблюдать одновременно со всех сторон. От вращения в сосуде образовался вихрь, и еще некоторая часть раствора пролилась на каменный стол.

— Ты требуешь каких-то особых доказательств моей преданности? — Виртуоза пугала прозорливость Ромула, который угадал тайный ход его мыслей. Подозрения недавнего Президента были справедливы. — Ты хочешь, чтобы я снова, как во время нашего путешествия в Тихвин, поклялся на чудотворной иконе? — этот вопрос не был обличен в слова. Большая синяя стрекоза с выпуклыми глазами прошелестела над сосудом прозрачными крыльями, и Ромул, из банки проследив ее полет, недоверчиво мотнул головой.

Виртуоз не желал быть разгаданным. Укоры Ромула звучали справедливо, но истина их отношений не должна была быть обнаружена. Обнаружение истины было преждевременно. Истину следовало держать в самой глубине сознания, окружая ее мнимыми образами, ложными смыслами, фальшивыми утверждениями, чтобы даже придворные экстрасенсы не смогли ее выудить из тайных лабиринтов разума. Одухотворенный воздействием галлюциногенных грибов, Виртуоз принялся убеждать недавнего Президента и друга.