— Я не знаю, как тебе сказать, Денни. Бог свидетель, я хочу уберечь тебя от горя, но ты сам попросил меня все узнать.

— В чем дело? Она в больнице?

— Такое всегда говорить не вовремя, так что лучше сказать сразу. Я только сегодня узнала.

Минни прикусила губу.

— Она в больнице, да? Ей снова плохо?

— На этот раз все было хуже, дружок.

Она посмотрела на него не моргая, как если бы он сам все знал и ей не нужно было ничего говорить.

— Что?

— Милый, твоя мама умерла.

Вокруг вдруг стало одновременно очень тихо и очень шумно. Все замерло, и Дэниел прочувствовал эту паузу и тишину. У него звенело в ушах. Такое же ощущение, как раньше, до драки. Он на пару секунд потерял равновесие. Шум в ушах мешал ему поверить в услышанное, но в то же время застрявший в горле страх — в рот проникал его кислый, черный привкус — означал, что он не вынесет, если услышит это еще раз.

Дэниел встал из-за стола, и на его плечи легли теплые руки Минни.

— Ничего, лапушка. Не беги от этого. Я всегда буду рядом.

Годы спустя, когда Дэниел вспоминал эти слова, они всегда заставляли его ускорить бег.

Это был шок. И странная радость. Он почувствовал толчок, будто его тряхнули или ударили кулаком, но затем сразу последовало сильное незнакомое возбуждение. Сердце стучало, язык прилип к нёбу, сухие глаза широко раскрылись.

Умерла?

Он захлебнулся воздухом, словно ему перерезали горло.

Умерла.

Он опустил взгляд и увидел руку Минни на своей руке; ее теплые пальцы были намного увереннее и сильнее, чем у его родной матери. Они были крепкими, как канат, которому он мог довериться в прыжке со скалы, зная, что тот выдержит — растянувшись в пространстве и времени, — примет на себя его вес вопреки силе тяжести.

Умерла.

Денни прижался к Минни. Она не просила ее обнимать. Не притягивала его к себе, но он все равно скукожился вокруг нее, будто осенний лист, растративший всю свою жизненную силу.

— Вот и ладно, — сказала она. — Вот и ладно, любовь моя, драгоценное мое дитя. Ты этого еще не понимаешь, но ты свободен, теперь ты свободен.

Он не чувствовал себя свободным, скорее одиноким, и этот страх заставлял его сильнее прижиматься к Минни, впервые по-настоящему ощущая ее и умоляя о любви.

Потом она налила ему чаю, и он засыпал ее вопросами:

— Почему она умерла?

— Еще одна передозировка, лапушка. Очень сильная.

Он держал обеими руками большую кружку и по глотку отпивал чай.

— Можно мне поехать на похороны? Ее где-нибудь похоронят?

— Нет, лапушка, ее кремировали. Но у тебя осталась ее цепочка, и ты можешь вспоминать маму когда угодно.

— Я должен был быть с ней. Я бы вызвал «скорую помощь». Я всегда вызывал вовремя.

— Денни, ты в этом не виноват.

— Это случилось, потому что меня с ней не было.

— Ты не виноват.

Ему пришло в голову убежать из Брамптона, доехать автостопом до Ньюкасла, как раньше, но теперь, когда ее не стало, это потеряло всякий смысл. Теперь его мама — Минни, и он постарается восполнить свою потерю.

23

Обвинение явно пыталось выставить Себастьяна злонамеренным ребенком. На этот раз в списке свидетелей были соседи Кроллов, одноклассники Себастьяна и его учительница. В отсутствие присяжных Ирен опротестовала порядок постановки вопросов как попытку привести не относящееся к делу доказательство дурной репутации. Но судья предоставил обвинению относительную свободу действий, особенно в том, что касалось школьной репутации Себастьяна в качестве жестокого задиры, так как это, по мнению судьи, имело отношение к преступлению.

В этот день Себастьян был собран и сосредоточен на процессе. Ни каракулей, ни болтания ногами. Отца в зале не было. Дэниел успел переговорить с Шарлоттой, которая сказала, что Кеннета вызвали за границу и он вернется через несколько дней. Шарлотта выглядела раздавленной: вздувшиеся вены, ввалившиеся глаза, дрожащие пальцы. Она сказала Дэниелу, что боится выйти наружу, чтобы выкурить сигарету, потому что на нее могут наброситься журналисты. Ей была невыносима вся та ложь, которую писали про ее сына. Дэниел сжал ей локоть и посоветовал успокоиться: «Пока наступит наша очередь, будет еще хуже. Будьте к этому готовы».

— Корона вызывает миссис Джиллиан Ходж.

Дэниел смотрел, как женщина идет к ложе для свидетелей. Журналисты на балконе яростно застрочили в блокнотах, а она подняла правую руку и поклялась говорить правду. Она была соседкой Кроллов и Стоксов и матерью двух девочек. Дэниел говорил о ней с Ирен на вечеринке в конторе. Голос у нее был отчетливый и громкий, жесты — уверенные и спокойные. Она выглядела профессионально и в то же время по-матерински, с честными ясными глазами и прямыми, выступающими вперед зубами. Дэниел сжал пальцы в замок и стал ждать — чуть ли не со страхом — ее показаний. Он почувствовал на бедре маленькую руку Себастьяна и наклонился, приблизив ухо к губам мальчика.

— Она меня ненавидит.

— Расслабься, — ответил Дэниел больше себе, чем ему.

Гордон Джонс с шуршанием откинул мантию в сторону и занял место у пюпитра.

— Миссис Ходж, расскажите нам, как вы познакомились с Кроллами и их сыном Себастьяном?