Аглая выскочила у ворот дома Игнатьевых и своим хриплым, неузнаваемым голосом велела кучеру отвезти уснувшую Зинаиду Михайловну домой, да ехать побережней, чтобы почтенная дама не соскользнула с сиденья и не свалилась под него. А потом, слегка кивнув привратнику, который зевая открыл ей калитку, подобрала подол домино и побежала к дому, то и дело охая, потому что камушки, которыми была посыпана подъездная дорожка, больно вонзались в ее ступни сквозь тонкие подметки бальных туфель. Ах, ей так и не удалось истанцевать их до дыр!

Граф Михаил Михайлович, похоже, до сих пор дулся на дочь, поэтому, вопреки своему обычаю полуночничать, рано улегся спать: ни в окне его кабинета, ни в окне его спальни не было заметно даже промелька света. Дома ли Илья Капитонов, Аглая не знала, потому что его окошко выходило на другую сторону. А вот судя по мельканию тени на занавеске, закрывавшей окно Видаля, гувернер был дома и вышагивал туда-сюда, то ли обеспокоенный чем-то, то ли просто-напросто обдумывая завтрашний урок с Алёшенькой.

Аглая скорчила в ту сторону неприязненную гримасу и подняла голову. В Наташином окошке было темно, а в соседнем слабенько мерцал огонек свечи.

Это комната Аглаи. Значит, Наташа там!

Девушка обежала дом, поднялась с черного крыльца и открыла дверь. Она знала, что в парадном вестибюле ее должен поджидать лакей Евстафий, который заодно исполнял обязанности швейцара, ежели господа изволивали возвращаться поздно. Евстафий был чрезвычайно болтлив, от него двумя словами не отделаешься, к тому же он знал Наташу с детских лет и был весьма востер: его даже хриплым голосом не обманешь, он вмиг подмену распознает! Именно поэтому Аглая побежала к черному ходу и облегченно вздохнула, увидав там Дроню, который в ответ на ее взволнованное: «Она уже вернулась?» – многозначительно кивнул.

– Дронюшка, милый, спасибо, – пробормотала Аглая и побежала по черной лестнице, обмирая при всяком скрипе ступеньки.

Но вот наконец поднялась, вот добежала на цыпочках до своей двери и тихонько приотворила ее. На миг даже испугалась, увидав, что она, она сама – в своем платьице, по-прежнему принакрытая большим платком – лежит на кровати, уткнувшись в подушку, – но тут же наваждение минуло, Аглая вспомнила, что это Наташа лежит, переодетая в ее платье, с ее платком на плечах, – и переступила порог. Задвинула щеколду, чтобы не принесло какую-нибудь не в меру ретивую горничную, – и подошла к кровати, положила руку на плечо подруги – осторожно, чтобы не напугать, если уснула:

– Наташенька…

Девушка не шевельнулась, однако плечо ее под рукой Аглаи вздрагивало. Да она не спит – она плачет, вся трясется от рыданий!

У Аглаи ноги подогнулись от страха, она еле сдержалась, чтобы не крикнуть испуганно, а прошептать:

– Что стряслось?!

Наташа резко села на кровати, и огонек свечи отразился в ее глазах, полных слез:

– Филиппа завтра убьют!

Глава шестая

Ночное путешествие

Тьма стояла кромешная, а фонари не горели. Аглая с тоской взглянула в небо, затянутое тучами. Наверное, по распорядку должна была светить луна, а стало быть, фонари зажигать надобности не имелось. Недавно кто-то из слуг, отправленных в полицейский участок на порку, рассказал, воротясь, что в участке висит аккуратно написанный регламент лунных ночей. То же развешено и по всем другим городским участкам. Луне следовало светить двенадцать раз в месяц. Эти сведения доводили до сведения всех фонарщиков, трудившихся на участке.

Работа у них непростая! Это подойди к каждому фонарному столбу, приставь лесенку, влезь на нее, открой стеклянный колпак, подожги фитилек, плавающий в конопляном масле, потом закрой колпак, спустись с лесенки и тащись дальше, к следующему фонарю. При этом волоки на себе тяжеленькую деревянную лесенку, жестянку с гарным маслом, жестяную же воронку и ковшик – чтобы масло в воронку наливать, – масляный насос, множество тряпок да ершиков: стекла фонарные протирать и прочищать светильню, – а также небольшой деревянный ручной фонарь.

Зачем фонарщику фонарь? Да ведь участок длиной верст в шесть, и на нем стоит полторы сотни столбов. Пока дойдешь от горящего до еще не зажженного, небось заблудишься в темноте! Освещались только тротуары, а для мостовой хватало и каретных фонарей.

Впрочем, «освещались тротуары» – это только звучало роскошно, а на деле фонарь озарял всего-то круг в аршин.

Выходили работать фонарщики в сумерки, когда на пожарной каланче вывешивался красный фонарь, означающий, что пора освещать Москву, – и доходили до последнего столба на своем участке чуть ли не к утру, когда начинало светать и наступало время гасить огни. Поэтому фонарщик почти без отдыха пускался в обратный путь, чтобы вновь приставить к столбу лесенку, снять колпак, погасить горящий фитиль, закрыть колпак, взвалить лесенку на плечо и отправиться дальше.

Понятно, что фонарщики очень любили лунные ночи, ведь в такую пору тратить гарное масло и зажигать фонари было не обязательно! Лежи на печи, ешь калачи, а гарным маслицем кашу заправляй!