Читаем Вина полностью

— Во-вторых, — Егорыч гнул другой свой палец к широкой ладони, — одна десятая — это тебе не хухры-мухры, а очень приличная плата. За лето мы, как пить дать, заработаем по две, а то и по три машины сена. А это на базаре ты знаешь что?

— Куча денег, какая нам нужна, — весело выкрикивал я.

А Егорыч распалял себя дальше.

— Да мы с тобой, студент, заработаем столько, что нам и зима будет не зима. Только продать — не промахнуться… Знаешь, в какой цене сено по этому году будет? — И он, закрыв глаза, задерживал дыхание. — Вязанка полсотни! Ей-пра, не меньше…

Некоторые слова Егорыч сокращал, будто выгадывал время для работы. «Ей-пра» означало «Ей-богу, правда».

И все-таки мудрый Егорыч промахнулся. Нет, не в продаже, а в нашей работе.

В тот год в лугах почти не было травы. Поднялась она всего на четверть, и ее сварила жара. Егорыч не сдавался. Прямо трехжильный мужик, с утра до вечера как заведенный. Я еле тянул с ним в паре. Он загнал и лошадей и меня, сам работал без передыху.

Бодая негнущейся ногой тощие пыльные валки, Егорыч кричал:

— Разве это сено? Срамота! Давай на новое место!

Мы шастали с лобогрейкой по низинам, ложкам и балкам, даже спускались в овраги, кое-где косили вручную, но смогли сметать только десятка полтора жиденьких стожков. И это почти за все лето!

Несколько раз к нам наведывался председатель колхоза, качал головой и говорил:

— Как на погорелье. — И уезжал.

Наконец он сжалился над нами:

— Ладно, забирайте свою машину и катите. Вы ее заработали, хотя это никакая не десятая часть…

Можно было радоваться великодушию председателя, тому, что кончилась наша запальная и бестолковая работа, но радости не было, а была тревога и какая-то жалость к себе. Было жалко потерянного лета, жалко вконец измотавшегося Егорыча, жалко, что так вышло. Всего одна машина никак не покрывала ни моих нужд, ни тем более прорех Егорыча.

Гадали и прикидывали мы всяко. Даже если удастся продать наше сено за две тысячи (королевская цена!), прибавка к моей стипендии, составлявшей 220 рублей, оказывалась мизерная.

— Можно придержать сено до бескормицы, — рассуждал Егорыч, — и тогда пойдет вдвое… Но до весны и сам ноги протянешь. Нет, — решительно обрывал он себя, — надо что-то делать сейчас. Сейчас же…

А я знал, что сделать уже ничего нельзя. Отпуск Егорыча давно кончился: и его очередной и тот, что он брал за свой счет.

Мои каникулы тоже пропали… Надо было возвращаться, доставать машину и везти сено на продажу.

И мы вернулись.

— Через неделю будет машина, и мы едем за сеном, — сказал мне Егорыч и пропал из дома.

Я спрашивал у его жены и старухи тещи, где Егорыч.

— На работе! — сердито отвечали они и смотрели на меня недобро, будто я и был причиной того, что Егорыч не жил дома.

Но вот ровно через неделю, сотрясая улицу, к их дому подкатил огромный, похожий на открытый вагон трофейный грузовик.

Он издавал такой рык и грохот, что в окнах дребезжали стекла.

Во двор к нам влетел семилетний Васек, сынишка Егорыча, и прокричал:

— Вмиг собирайся! Батя наказал.

Скоро я разглядывал чудо-машину. Низкий широченный кузов, громадная кабина, на массивном переднем бампере по краям две стойки с ярко-красными наконечниками. Назначение стоек я никак не мог определить, а они-то больше всего занимали меня.

— Видал, какого я «Гитлера» взнуздал. — Появился улыбающийся Егорыч и игриво пнул ногой скат грузовика. — Как думаешь, сколько можно нагрузить на такого чертолома?

— Да мы же там все сено заберем.

— А чего? — подмигнул Егорыч. — Все равно одна машина.

— Где же ты его достал?

— Там уже нет, — довольный собою, ответил сосед. — Тут, брат, целая история, долго рассказывать…

Но я и сам теперь догадался, где последние дни пропадал Егорыч. Конечно, он ремонтировал эту колымагу.

В сорок третьем, после разгрома немцев, Сталинград был запружен трофейными машинами. Тогда по расчищенным от завалов улицам сновали автомашины всех марок, из всех стран Европы: и «мерседесы», и «фиаты», и «рено»… Но уже к концу войны они почти исчезли. Не было запчастей, резины, и их отправляли партиями в металлолом.

«Гитлер», наверное, последний трофейный грузовик во всем городе, и Егорычу было чем гордиться.

— Егорыч, а это зачем? — не вытерпел я и указал на стойки.

— Полезай в кабину и погляди сверху, — загадочно улыбнулся он.

Поднялся и ахнул. Кабина походила на рубку, и я почувствовал себя капитаном. Яркие наконечники стоек на бампере указывали габариты корабля. Гляди, какие удобства шоферу!

Водитель не глушил мотора, словно боялся, что не заведет его заново. Вся посудина тарахтела и сотрясалась грудой железа.

Ехать нужно было километров девяносто по проселку, и поэтому двинулись сразу же, чтобы засветло добраться до места. Но засветло не удалось. В дороге «Гитлер» дважды намертво глох, и Егорыч с шофером по часу копались в моторе.

Наконец, видно уже в полночь, добрались до деревни, где и остановились на ночлег у знакомых Егорыча (они были у него везде).