Читаем Виктор Авилов полностью

Известный кинорежиссер Георгий Юнгвальд-Хилькевич, задумывая экранизацию романа А. Дюма «Граф Монте-Кристо», увидел как-то в журнале «Театр» небольшую фотографию Виктора Авилова. «Меня совершенно потрясло Витино лицо, — вспоминает он. — Выражение глаз. В них биография целая. Судьбу этого человека не надо было описывать. Багаж невероятных приключений и переживаний был уже заранее напечатан на этом лице. Потом я пошел в театр и увидел его в роли Гамлета. Это окончательно меня добило. Я увидел Гамлета не кристально положительного, не отчаянно ищущего, кто убил папу… Я увидел человека, попавшего в уникальную ситуацию. Не наоборот — не уникального человека, который попал в обыденное положение. А обыкновенного, попавшего в этот ужас юношу. И это очень совпадало с тем, что я хотел видеть в Монте-Кристо. „Человек-топор“… Когда человек лишает себя всяческих жизненных интересов и начинает видеть себя орудием Господа. Он — карающий меч. Вот так играл, по крайней мере, мне это увиделось, Виктор Гамлета. И так я себе представлял графа. Огромные глаза, устремленные не наружу, а внутрь… И, во-первых, я навсегда стал поклонником Виктора. А во-вторых, понял, что без Авилова я фильм снимать не буду. Вплоть до того, что, если Витя не сможет, — откажусь вообще от этой затеи».

Юнгвальд-Хилькевич оказался человеком упорным — он начал не с разговора с Авиловым, а с уговоров Беляковича. Как и чем он убедил режиссера — осталось тайной, но суровый запрет был снят, Виктор получил официальное разрешение Валерия Романовича на съемки…

Кстати, со съемками фильма «Узник замка Иф» по роману «Граф Монте-Кристо» связан один эпизод — по-своему забавный, а по-своему раскрывающий характер Виктора Авилова. Он рассказал об этом случае в одном из интервью.

Съемки проходили под Гурзуфом. Виктор отказался от каскадера, полагая, что с таким трюком, как плавание под водой, легко справится сам. Он и справился, но потом… «Мы базировались на большом судне „Товарищ“, а неподалеку стояла маленькая шхуна, — рассказывал Авилов корреспонденту. — Отсняли кадр, где меня вытаскивают из воды, подплыли к этой шхуне, и по иронии судьбы на ней оказались знакомые ребята из Ленинграда. За разговором я не заметил, как моя команда поплыла обратно к „Товарищу“.

Стою в дурацкой тюремной робе, мокрый, с приклеенной бородой и понимаю, что меня просто забыли. Я потом говорил им: „Ребята, если бы я играл седьмого стражника, но забыть графа Монте-Кристо — это уж слишком!“ Мне повезло, что знакомые тоже плыли в Ялту и доставили меня на берег».

Можно только представить себе, что устроили бы многие из наших кино- и телезвезд в этой ситуации! Авилов все воспринял с юмором — и вовсе не потому, что это была первая его роль в кино, что он еще не ощущал себя звездой и постеснялся затеять скандал. В этом маленьком эпизоде — ключик к характеру Виктора Авилова, научившегося от своего режиссера, Валерия Беляковича, понимать, в чем состоят приоритеты, а что является просто следствием плохого характера и дурного воспитания артиста. Уже много позже, когда публика ходила в Театр на Юго-Западе «на Авилова», когда его выразительное, мгновенно запоминающееся лицо все чаще мелькало на голубых экранах, когда его интервью и фотографии способны стали поднять тираж газет и журналов, — он оставался таким же: собранным, скромным, пристально оберегающим чувство собственного достоинства, «зацикленным» лишь на одном — работе, работе, работе. Без выходных. Без пауз. Без каких бы то ни было отключений.

«Человек-топор»… Нет, пожалуй, Юнгвальду-Хилькевичу это лишь привиделось в Гамлете — слишком, вероятно, был режиссер в тот момент уже подчинен собственному замыслу. Мысль Беляковича и Авилова двигалась, как представляется, по иному руслу. А вот в «Узнике замка Иф» эта черта становилась действительно определяющей — Эдмон Дантес, переродившийся в графа Монте-Кристо, увидел и ощутил себя орудием Господа Бога, карающим мечом, и подчинил всю свою жизнь мести и торжеству справедливости, как он ее понимал. И хотя все наши симпатии и оправдания с подросткового возраста, с самого первого прочтения принадлежат именно этому герою, с годами приходит понимание того, насколько относительно понятие справедливости и насколько запоздалой может оказаться месть.

Впрочем, в фильме Г. Юнгвальда-Хилькевича есть некоторое лукавство — закольцованность композиции (в начале и финале мы видим графа Монте-Кристо в опере, где он встречается со всеми, кому считает себя должным отомстить) дает возможность представить себе, что все происшедшее перед нами не более чем греза, сон, невоплотившаяся мечта. Эдмон Дантес вспоминает наказ аббата Фариа: «Не вздумайте мстить этим жалким людям… Вершить приговор разрушительно для души», — и осуществляет задуманное лишь в своих мечтах. Но в их пространстве он безудержен и абсолютно раскован…