Читаем Виденное наяву полностью

Вот как бешено заработала актерская фантазия с того мига, когда весь огромный размах «от» – «до» соединил свои радиусы, превратившись в тоненькую стрелочку, и стрелочка эта вонзилась в такую уязвимую актерскую душу, и эта раненая актерская душа начала источать талант. И как наш актер потом может быть несчастен, когда режиссер бросит ему: «Кончай, старичок, ты ведь не главный, ты ведь глухой курьер земской управы, и все! Приди быстро, нечего рассиживаться. Скажи, что надо про канат этот идиотский, и уходи…» – «Помилуй бог! Я прожил жизнь этого человека, я же знаю, от кого он родился, на какой улице жил, как рос, почему оглох… Я ведь знаю, почему он оглох! Как он провалился в прорубь, когда спешил отнести почту…» – «Да ладно тебе!..» – отмахнется от него режиссер, если он плохой режиссер. А если хороший, то скажет: «Как хорошо вы усвоили систему Станиславского, как хорошо вы разобрались в предполагаемых обстоятельствах, как хорошо и тщательно сочинили биографию своего героя и как, наверно, вам легко сейчас на сцене, потому что вам точно известно, как маленький Андрюша Прозоров вместе со своим отцом-полковником и сестрицами приехал сюда, в этот заштатный городок, вы помните, как он ходил в гимназию, как потом его провожали в университет, как он приезжал на летние каникулы, а по окончании учебы вернулся сюда и стал работать в земской управе и как после смерти отца вдруг странным образом стал полнеть, словно тело его освободилось от какого-то гнета, и очень растолстел…»

И вот начинается эта интереснейшая актерская жизнь, она захватывает артиста всего, дает ему силы и право полно и счастливо жить, пока пьеса репетируется, и в те месяцы, пока спектакль идет. И когда кто-нибудь из рецензентов, пусть даже самой крохотной газетки, упомянет, что артист имярек, исполнитель роли Ферапонта, так естественно существует в спектакле, так внимательно слушает Андрея Сергеевича, хотя и не может услышать его, так старается развлечь его благородие рассказом о канате, протянутом поперек Москвы, потому что уж больно печальны прозоровские глаза, судьба его несчастлива, как и другие судьбы в этом несчастливом мире «Трех сестер»… наш артист будет благодарно счастлив!

Я сымпровизировал эту незатейливую, но, поверьте, вполне правдивую историю не только для того, чтобы прославить принудительное фантазирование, но и чтобы обнажить его механизм, показать его в действии на более наглядном примере, чем сочинительство, и лишний раз восхититься теми безграничными возможностями, которые оно в себе таит. А еще, чтобы всем стало ясно, что можно свободно творить и в прокрустовом ложе приказа. В данном случае – приказа по театру. А вообще-то любого приказа извне, но, конечно, при одном основополагающем условии: только если этот приказ извне соответствует вашим художественным принципам и устремлениям. Сценарист тоже, случается, исполняет полученный извне приказ (вдохновивший его творческий импульс, а иногда просто предложение студии), волевым усилием превращает его в приказ самому себе и отдается стихии вольного творчества в установленных для себя границах.

Именно так и началась наша с Нусиновым профессиональная работа.

Год шел пятидесятый. Из НИИ, в который Илью так охотно приняли, едва он мобилизовался, его уволили.

Случилось это сразу после того, как отец Ильи, профессор литературы, которого в Москве все почему-то называли «старик Нусинов», хотя лет ему было поменьше, чем мне сейчас, был арестован, как и большинство членов Антифашистского еврейского комитета, погиб, как и все они, в заключении и был посмертно реабилитирован после XX съезда, тоже, как и все они.

Илья долго метался по Москве в поисках работы – никуда его брать не хотели, но в конце концов, когда он уже впал в полное отчаяние, ему все же удалось устроиться помощником начальника цеха на завод «Манометр».

О своих трудностях в эти годы я уже упоминал. Обстоятельства просто придавили нас. Проклятого свободного времени стало хоть отбавляй, мы часто виделись, но почему-то уже не кидались вместе писать, как в былые дни. Даже мысли такой не возникало, это казалось непозволительной роскошью, забавой из прежней жизни. Мы оба к тому времени уже женились. У нас теперь появились другие заботы, другая ответственность.

В тот день, о котором я говорю, нам было уж как-то особенно тошно, и мы растравляли друг друга самыми неплодотворными разговорами.

– Идем, идем, – вдруг сказал Илья, которого, как всегда, гнал бес нетерпенья.

– Куда?

– Пройдемся… Поговорим…

Впрочем, в те годы люди часто выходили на улицу говорить о самых важных вещах.

И вот мы втроем – Илья, моя жена Лиля и я – идем по Арбату, идем и грустим.