Читаем Виденное наяву полностью

Одним словом, Данкман не пришелся, да и не мог прийтись ко двору советской власти. И не только, и даже не столько в силу своей социальной чуждости, сколько из-за того, что вел дело как хозяин, в старом понимании этого слова. Он брал на себя всю ответственность за каждое решение, знал все про всех и самовластно распоряжался всем и всеми, практически не советуясь с начальствующими лицами. Он честно, не жалея сил, работал на государство. Когда он руководил ГОМЭЦом, его гастролеры и сопровождающие их лица выполняли, конечно, все порученные им тайные задания Лубянки, но даже это не могло перевесить того, что сам он так и остался до конца внутренне независимым. Именно поэтому он был обречен. Он исчез так же внезапно, как и появился, безо всяких разъяснений и сплетен на сей счет…

…Вот видите, я так и не могу решить, с чего же мне начать этот рассказ, но зато точно знаю, чем его закончить.

Как-то я был назначен режиссером на пьесу (к слову сказать, это был «Опасный путь» Виктора Некрасова), ставить которую пожелал сам Б. И. Флягин, в то время начальник Московского управления культуры.

Однажды он вызвал меня к себе в присутствие. Дело шло к вечеру, управление опустело, и из сотрудников уже никого не было, кроме его секретарши, выжидавшей, должно быть, когда хозяин уйдет. Я объяснил ей, что Флягин велел мне прийти. Она снисходительно улыбнулась и сказала, что вот телефон, по которому я должен вызвать его машину, когда тому придет время. А главное, чтобы я не выпускал его одного на улицу. На это, мол, есть строжайший приказ.

– Чей? – почему-то спросил я.

– Мой, – ответила она без улыбки.

– Ладно, – сказал я.

И не успел я толком оглядеться, как секретарша исчезла, словно ее и не было совсем. Стало как-то неуютно…

Я подошел к двери кабинета. Это была хорошая дубовая дверь из дореволюционных времен. Я заставил себя тихонько, чтобы не скрипнуть, приоткрыть ее. За первой дверью была другая, обитая чем-то дорогостоящим. Я нажал на ручку… Здесь я бывал и раньше, на обсуждениях спектаклей. Если их разрешали играть, то составлялся перечень обязательных поправок…

Свет не горел, хотя за окнами уже смеркалось. Флягина в кабинете не было. Я не знал, что делать. Ждать? Не ждать? Если ждать, то где? А может, здесь есть еще какая-то тайная комната? Стоя у дверей, я как вошел, так и не сдвинулся с места – я знал, что мои башмаки скрипят – и принялся оглядывать кабинет. Вдоль стен – книжные шкафы. В простенках – портреты вождей. Все чин-чином. Стол для заседаний и много стульев вокруг. На огромном письменном столе – штабели папок с пьесами или еще с какими-то делами. Массивный прибор старинной работы – хрустальная чернильница с бронзой и какая-то тоже бронзовая фигурка. Я постепенно успокаивался, полагая, что раз этот секретарский цербер меня пропустил, значит, я отныне действительно посвящен и мне положено тут находиться, хоть одному, хоть как. Я внутренне расслабился, и взгляд мой упал на задернутый занавесью огромный несгораемый шкаф. Занавес был чуть откинут, и виднелись золотые буквы «Мюръ и Мерилизъ» – вот, значит, где его реквизировали в свое время, благо универсальный магазин находился напротив Управления, на той стороне Неглинной. Вдруг словно ветерок прошелестел по кабинету. Я двинулся на звук и замер от неожиданности: в центре стола, на месте, обычно расчищаемом для работы, ничком лежал начальник. С боков он был скрыт от любопытных взглядов штабелями папок, а темени не было видно за письменным прибором и мраморным пресс-папье. Я никогда еще не попадал в такую ситуацию и не знал, как себя положено вести приближенному лицу, каким я теперь оказался. В тот момент я больше всего ненавидел сволочную секретаршу, хоть бы намек дала, зараза! Думаю, что какой-то умысел в этом все-таки был, небось сводила с ним какие-то свои счеты. Вдруг лежащие на столе голова и плечи судорожно вскинулись, словно к телу подключили ток, и глаза безумно уставились на меня.

– Кто это?… Кто это?… – заплетающимся языком хрипло проговорил начальник. И потом, через долгую паузу осознания, после приступа булькающего кашля, ясность вроде бы уравновесила безумие, и он произнес излишне громко:

– А-а, это ты… Чего пришел?

– Ведь вы же мне сказали: составим план…

– Правильно, без плана нельзя… Вот садись и составляй… У меня сегодня ничего больше нету?

– Понятия не имею, – сказал я.

– Хреновое у тебя понятие, – пробурчал он с неудовольствием. Рука его привычно зашарила под столом и вытащила полупустую коньячную бутылку. – Тебе налить? – спросил он, глядя на меня хитрым глазом.

– Налейте, коль не жалко, – сказал я, приноравливаясь к его тону.