Читаем Вячеслав Иванов полностью

Об одном своем «странном», но очень знаковом видении в день, когда Минцлова должна была приехать на дачу, где отдыхали Бердяевы, вспоминала свояченица философа – Евгения Юдифовна Рапп: «О приезде Минцловой я не думала и вдруг неожиданно я увидела себя в нашем парке, погруженном в жуткие предрассветные сумерки. Н. А. (Бердяев. – Г. З.) стоял около пруда на полуостровке и пристально всматривался во что-то ползущее по стальной поверхности пруда. Я увидела длинную змею, которая, извиваясь, приближалась к нему. Меня охватил ужас. Я видела голову змеи, мертвенно бледную, которая напоминала голову женщины с огромными мутными глазами. Эти глаза впивались в глаза Н. А. Он стоял неподвижно, как зачарованный, и в то мгновение, когда когти змеи впились в землю и она подползла к нему, он выхватил кинжал и вонзил в голову змеи. Кровавые полосы поползли по стальной поверхности пруда. В это мгновение я услышала голос Минцловой, которая выходила из коляски»[239].

На «башню» Минцлову привел в 1906 году Волошин. И очень скоро Вяч. Иванов, Лидия Дмитриевна и Маргарита Васильевна Сабашникова, которые в это время пытались построить свой «тройственный союз», стали испытывать ее сильное воздействие. Союза этого Минцлова явно не одобряла, но не из нравственных, а из эзотерических соображений. Волошин в своем дневнике записал ее слова: «У Вячесл<ава> нет силы. У него была. Он мог прямо войти, минуя всю земную ступень. Но он устремился в земную страсть, так же сильно и прекрасно, как он еще делает. И он глубоко ушел. Теперь ему надо пройти другой физической дорогой. И он совсем одинок… У него нет учеников. Ему некому говорить. В этом ужас. У него, может быть, два близких человека – Лидия и Аморя. И они враги смертельные»[240].

Узнав о смерти Лидии Дмитриевны, Минцлова тут же приехала в Загорье и, увидев Вяч. Иванова, бросилась ему навстречу со словами: «Милый, смерти нет!»

Когда Вяч. Иванов вернулся в Петербург, Анна Рудольфовна стала бывать на «башне» каждый день и приобщать поэта к оккультным знаниям. Желая забыться после пережитого горя, да и вообще всегда интересовавшийся тайными доктринами, Вяч. Иванов с готовностью припал к этому замутненному источнику и на какое-то время сделался учеником Минцловой. Будучи штайнерианкой, она тем не менее утверждала, что связана с розенкрейцерами и что у нее со Штайнером равная степень «посвящения». И Вяч. Иванов посвятил ей стихотворение «Vates», вошедшее в «Cor ardens»:

Видя огромную духовную и творческую одаренность Вяч. Иванова, масштаб его личности, его способность влиять на умы, Минцлова всеми силами стремилась сделать поэта членом тайного общества «посвященных». Ей даже казалось, что скоро она достигнет в этом успеха. Но постепенно Вяч. Иванов начал прозревать в Минцловой темное, демоническое, губительное начало. В своем дневнике 1909 года он записал эпизод ссоры с ней по поводу поэмы «Спор», в которой Анна Рудольфовна углядела не скорбь, а перенесение земной страсти в вечность: «Я читал многим, никто не воспринял так – все были достаточно чисты и чувствовали светлое… Вы сатанистка в глубине души… Безличный, змеиный яд… Ее устами говорит Ш. (Штайнер. – Г. З.)»[242].

Особенно беспокоило Минцлову растущее чувство Вяч. Иванова к Вере. Она всячески старалась этому помешать. Когда в 1910 году Минцлова поняла, что ее усилия тщетны, то в отчаянии сказала Вяч. Иванову, что он мог бы изменить судьбу Отечества ко благу, но лишь в том случае, если останется безбрачным. Вяч. Иванов резко отверг это предложение, видя в нем посягательство на его внутреннюю свободу. Отказ словно громом поразил Минцлову. Замысел ее – и, судя по всему, не только – разрушился в одночасье. Камень, имя которому человек, сдвинуть не удалось. Она тихо сказала: «Я виновата. Не сумела исполнить их поручения. Они меня отзывают. Прощайте. Да хранит Вас Господь…» Кто эти «они» – остается только догадываться. Анна Рудольфовна Минцлова с тех пор бесследно исчезла. Ни в Петербурге, ни в России, ни на Западе никто из общих знакомых ее больше уже не видел.

«Нежная тайна» стала последним прижизненным поэтическим сборником Вяч. Иванова. Всю книгу пронизывало чувство радости, обретенной через опыт страданий и потерь, радости, коренящейся в вере, что смерти нет, в евангельской Благой вести Воскресения. В полной мере это чувство воплотилось в стихотворении, давшем название сборнику: