Читаем Виа Долороза полностью

– Хорошо, Борис Моисеевич, – произнес он спокойно, замечая, как Сосновский сразу обмякает, словно сдувшийся шарик. – Я думаю, в течение недели мы этот вопрос решим… Я позвоню вам сам… У вас есть телефон в офисе? Хорошо… Решение будет окончательным и обсуждать мы его с вами не будем… При положительном решении вы всё так же обращаетесь в "Альгемайнен дойче банк" и получаете там свой кредит… Да, и кстати… Вот ещё, что, Борис Моисеевич… У меня к вам будет просьба… Дело в том, что Самуил Яковлевич достаточно известный человек в московской общине, так, что вы поддерживайте с ним связь… И постарайтесь играть в ней более-менее заметную роль, договорились? Самуил Яковлевич, хоть и несколько своеобразный человек, но, думаю, вам будет интересно с ним общаться…

Потом Борис Моисеевич сидел на небольшой кухне, где на стене что-то негромко говорило дешевое трехпрограммное радио, а на столе стояли красивые чашки в цветастых блюдечках… Чашки были новые, из тонкого дорогого фарфора и смотрелись немного странно при общей скромности квартиры. "Подарок, наверное",– глядя на них, почему-то подумал Борис Моисеевич. Посредине старого стола в стеклянной вазочке была выложена свежеиспеченная маца, рядом с ней была поставлена пиала с яблочным джемом. Около плиты, несмотря на теплый летний день, в теплой вязанной кофте и коричневом домашнем платье стояла маленькая женщина, чьи пышные, слегка вьющиеся волосы были собраны сзади в неопрятный, выбивающийся в разные стороны, пучок…

"Эсфирь Давидовна…",– представил супругу Самуил Яковлевич.

Господин Маген к этому времени уже ушел. Самое странное, что супруга Самуила Яковлевича называла его как-то совсем домашнему – Яков Романович. Это было столь необычно, что Борис Моисеевич невольно поразился, – он почему-то никак не мог себе представить, что господин Маген может иметь отчество, которое к тому же будет звучать столь буднично.

Перед тем как уйти господин Маген попросил:

– Самуил Яковлевич, пусть Борис Моисеевич тут ещё побудет, не возражаете? А то, знаете ли, перестройка – перестройкой, но пусть лучше все думают, что с Борисом Моисеевичем я познакомился у вас… Хорошо?

– Хорошо, хорошо, – растерянно затряс седой шевелюрой Самуил Яковлевич. Проводив господина Магена до двери, он шаркающей походкой вернулся обратно и, подозрительно скосив взгляд на Бориса Сосновского, поинтересовался осторожно:

– Простите, а если не секрет, то чем вы занимались, до того, как начали торговать автомобилями?

– Ничего секретного… – с добродушной улыбкой, ответил Борис Моисеевич, стараясь, чтобы его ответ прозвучал, как можно более откровеннее и убедительней. – По специальности я математик… Точнее занимался теорией математического анализа… Имею несколько научных трудов… Издавался в Германии и США…

Самуил Яковлевич облегченно вздохнул и тлеющий уголек настороженности исчез в его глазах.

– О, гармония цифр! – воскликнул он успокоено. – Понимаю! И научные звания какие-нибудь имеете?

– Доктор математических наук…

– Н-да! В какое непростое время мы живем! Математик занимается продажей автомашин… Какая метаморфоза! Фирочка, ты слышишь? – Самуил Яковлевич обернулся к супруге, словно призывая ее в свидетели. – Борис Моисеевич, оказывается, у нас известный ученый!

С подобревшим видом он взял со стола большой фарфоровый чайник, и принялся разливать ароматный чай по чашкам. Чай у него закапал на стол. Эсфирь Давидовна отобрала чайник у супруга и заявила строго:

– Моня… Дай я всё сделаю…

Она стала разливать чай по чашкам сама. Самуил Яковлевич безропотно подчинился супруге, но тут же заговорщески наклонился к Борис Моисеевичу и произнес шепотом:

– Подождите! У меня есть одна вещица, которая должно быть вас заинтересует… – он хитро улыбнулся и добавил. – Лобачевский… Издание прошлого века… Сейчас принесу…

Громко шлепая тапочками по полу он направился в комнату, а через несколько минут вернулся, держа в руках книгу в темно-коричневом потертом переплете.

– Вот она! – благоговейно сказал он и осторожно передал книгу Сосновскому. – Теперь мало кто знает, что теория Лобачевского в прошлом веке – это приблизительно то же, что и теория относительности Эйнштейна в веке двадцатом…

Борис Моисеевич осторожно взял книгу в руки и стал ее рассматривать. Позолоченные буквы на коленкоровой обложке почти истерлись и теперь лишь едва угадывались по тусклому тиснению. Борис Моисеевич, положил книгу на ладонь, аккуратно открыл ее и начал листать пожелтевшие хрупкие страницы.

– Только, пожалуйста, аккуратнее, – с трепетом в голосе произнес Самуил Яковлевич.

Борис Моисеевич молча кивнул. Текст в книге был старый, с буквами "ять", "ижицей", на некоторых листах были изображены треугольники, прямые, кое-где на полях остались бледные коричневые пятна. Листы давно сморщились от попавшей на них некогда влаги.