Читаем Вето на будущее полностью

— У них че… сегодня массовый выпускной? — заржала Жарова, показательно метнув взор в сторону целого импровизированного автопарка, скопления дорогих тачек, около которых (тоже в ожидании) бродили мужчины: кто курил, кто семечки жевал, кто так… без умолку выступал — сплошной шум да гам, переполох на радостях.

— Мож, кого важного тоже выпускают… — задумчиво протянула я.

— Ага, — залилась звонким хохотом Евгения и повисла у меня на руке. — Рожу твоего… местного авторитета.

— Да иди ты! — не сдержалась я… и тоже загоготала: от волнения уже готова была взвыть, а не только… ржать над недалекими шуточками подруги.

Еще резиновые, бесконечные минуты (от явной паники до откровенных психов) — и скрипнули наконец-то ворота, зарычали засовы. Залаяли собаки.

Едва я хотела кинуться с Жаровой вперед, как тотчас подались и молодые люди в ту же сторону — а потому… позорно, покорно отступаем. Такое количество грозных кобелей — даже моей храбрости… не по силам выдержать. А потому прижались с Женькой к бетонной стене-забору — и обмерли тихо в ожидании: наш — не наш. Кому повезло больше?

И вот она — истина. Высокий, худой… как глиста. Рожа… мой Рожа — что не есть рожа. Победа за нами. Но только я вперед, счастливая, силой потащив в омут за собой подругу, как огорошенная вновь покорно замерла.

Мужчины подались к нему — и принялись по-братски приветствовать…

— Какие люди! — взревел один из незнакомцев, разведя широко руки в стороны. — И без охраны.

— Е-е! — радостно в ответ, поддаваясь на участие, Федька. — Твоими молитвами!

Теплая, радушная встреча. Вмиг принялись протискиваться к нему и остальные молодые люди. Горячие рукопожатия, жадные объятия, дружеские по плечу похлопывания.

— Ну че, братуха?! — слышится… сквозь смех голос одного из толпы. — Заудошил систему? Молоток, че…

— Эт Мазуру спасибо, — заржал в ответ Рожа. — С моим-то везением и финансами… иного надо было ждать: думал, наоборот, добавят.

Загоготали остальные…

— Ладно, че стоять тут, глаза мозолить вертухаям? По тачкам и к Валику?

Черт! Дальше тянуть и страху уступать нельзя — бессмысленно… и чревато.

А потому резвые шаги вперед и замерли мы с Женькой за спиной… виновника торжества.

— А это че за… барышни? Фанатки твои пришли? — кивнул в нашу сторону, давясь ехидным смехом, один из его товарищей.

— А? — живо обернулся.

Словно кто миллиарды вольт через меня пропустил, с головы до ног молнией прошибая.

Родные, любимые глаза. Улыбка — век которую бы наблюдала.

Прошлое… теплым, нежным беспечным эхом мне усмехнулось, все прошлые обиды, злость… смывая на нет. Позорно покатились по моим щекам слезы. Вот-вот разрыдаюсь во всю, идиотка. Как я могла… столько времени сопротивляться?..

Стоит, сверлит меня взглядом — и не узнает. Иногда все же метает взор на Женьку, но тотчас осекается — чувствует… но боится признаться.

— Ника, что ль? Ты это? — дрогнул голос… да и глаза уже заблестели в не менее позорной, изнеженной слабости, чем мои.

Визг, отчаянный, бешенный, горький, вырвался из меня наружу, вовсе срывая с петель приличия. Прожогом кинулась ему на шею. Обнял, сжал до боли, до хруста, казалось, и сам желая свою душу с моей связать.

Долгие, сладкие, волнительные мгновения — тону… с головой ныряю в его омут, и пусть это трясина — рвусь в его мир, отметая все прошлые доводы окончательно.

Некит. Я была и всегда буду его Некитом, сколько бы себе не врала и не убеждала в обратном…

— Сука ты… — только и смогла… что прорычать в ответ, на ухо, еще сильнее прижимаясь к нему всем телом.

— Я тоже тебя люблю, — тихо… сквозь смех, шмыгая носом. — Прости, Ник…

Задыхаюсь, заливаюсь, упиваюсь его ароматом, теплом.

Молчу, носом тычусь в шею. И плевать на свидетелей, на чужие мысли… на свое позорное проявление чувств. На весь мир плевать. Мой Федька — и он здесь, рядом. Свободен.

— Спасибо… что пришла, — тихо, несмело, шепотом.

— Я тебя убью… только опять вляпайся во что-то, — рычу сквозь откровенный уже рев.

Заржал пристыжено:

— Заметано.

— Ну ладно… хватит, — решаюсь съязвить, дабы хоть как-то собраться с духом, подавить в себе и в нем и так зазорно при всех явленную хлябь. — А то еще подумают… что мы какие-то сопливые девчонки, — цитирую его же, эхом из детства.

Загоготал:

— Они и так уже это подумали.

Вторю смехом.

Открыла веки. Едва попыталась отстраниться, как что-то странное, жуткое взорвало, вывернуло меня наизнанку. Пронзительный взгляд Роже за спину… прямо по курсу — и окоченела, мертвая: Мира. Передо мной стоял Мирашев и, хоть явно сражался с шоком, все же на губах нарисовал ядовитую змеюку.

Отстранился от меня Федька, отчасти даже силу приложив, сражаясь с моим оцепенением.

Шумный вдох, прокашлялся Рогожин:

— А это кто? — ухмыльнулся, кивнул в сторону Жаровой.

— А-а… — замялась я, казалось, вообще забыв все слова. Но еще усердия, дабы собраться с духом, мыслями. И хриплым, тихим голосом: — Подруга моя… Женя, познакомься, — махнула я рукой. — А это… — и снова невольное зависание, взгляд мой так и норовил коснуться… иного лица… иного человека, что буквально уже дыру во мне просверлил своим палящим взором. — Федька, брат мой.