Читаем Ветер над яром полностью

Портер встал, пропустив блондинку вперед, направился к выходу. Воронцов разочарованно вздохнул. Однако журналист неожиданно обернулся и остановил взгляд на Воронцове. Тот поднял руку, и Портер кивнул. Теперь можно было подождать — Воронцов знал, то Портер вернется. Он медленно ел, слушая рассказ Крымова о премьере в театре “Улитка”. Режиссер Харрис поставил мюзикл “Буриданов осел”. Шедевр, билет стоит до сотни долларов, попасть невозможно. Говорят, поет настоящий осел. Разевает пасть, и оттуда — да, из пасти! — несутся звуки Говорят, у осла баритон.

Портер вернулся и направился к столику Воронцова.

— Хелло, граф, — сказал он. — Хелло, мистер Крымов.

Крымов пробормотал приветствие, Воронцов поморщился. Он не любил, когда его называли графом, но в местных журналистских кругах это прозвище было популярно. Почему-то фамилия Воронцова четко ассоциировалась с графским титулом. Мало ли было в России других графов? Юсуповых или Шереметевых? Дед Воронцова был рабочим, прапрадед — батраком. Вначале Воронцов пытался объясняться, но это оказалось бесполезно. К тому же, отчество его — Аристархович — действовало безотказно. Аристархом могли звать только графа, но не служащего конторы Госбанка.

— От графа слышу, — буркнул Воронцов по-русски. Портер не понял, но на всякий случай улыбнулся.

— Садитесь, Дэви, — пригласил Воронцов.

— Вы меня прямо таки ели взглядом, — сказал Портер. — Даже Дженни это заметила. Вы не знакомы с Джейн Стоун? Она работает в отделе культурной жизни “Нью-Скоп таймс”. Вы о чем-то хотели спросить, я верно понял, граф?

— Мистер Портер, — Крымов старательно скрывал улыбку, — не называйте Алексея Аристарховича графом, это грозит ему неприятностями.

— Да ну вас, — Портер подозвал официанта и заказал джин и чашечку кофе — Так о чем вы..

— Дэви, — начал Воронцов, — я читал вашу информацию о физике Льюине… Выступление вы слушали сами?

— Алекс, я не пишу с чужих слов.

— Льюин прежде выступал за мир. И вдруг такой выверт. Почему?

Портер на мгновенье задумался.

— Речь его была тщательно продумана, он знал, что говорит. Мне даже показалось, что он способен на большее.

— Больше, чем на выступление?

— Именно. У него наверняка есть не один сценарий войны. Например, он сказал, что провокацию, которая необратимо приведет к началу боевых действий, может осуществить группа экстремистов из нашего департамента без согласования с президентом. Студенты подняли крик, и это было ошибкой. Нужно было задавать вопросы, и он выложил бы сценарий. А крики его сбили.

— Он выступал и в других местах?

— Закрытые заседания в конгрессе и в клубе отставных офицеров.

— Тем более, — сказал Воронцов. — Я думал, что это лишь психологическая загадка…

— Не переоценивайте фактов, Алекс! Кто только не произносит речи о пользе войны! А сценариев сейчас разработано не меньше, чем пьес для столичных театров.

— Вы считаете, что этот случай ничем не отличается?

— Разве тем, что прежде Льюин говорил совершенно иное.

— Это, по-вашему, пустяк?

— Алекс, я могу назвать десяток причин, по которым человек может изменить свое мнение…

— Мнение или убеждение?

— Не играйте словами. Можно изменить и убеждения, если плата хороша.

— Льюину заплатили?

— Понятия не имею… Давайте выпьем. Как это у вас говорят? На троих.

— Замучил вас Алекс вопросами? — сказал Крымов.

— Если это так интересно, — сказал Портер, — почему бы вам самому не встретиться с Льюином? Раньше он охотно сотрудничал с левой прессой.

— Я собираюсь, — согласился Воронцов, — но прежде хотел бы иметь больше информации.

— Я вам пришлю, Алекс? Какой у вас телекс?

Воронцов назвал номер.

— Не подведите, Дэви, — попросил он.

Пора было уходить. Портер решил остаться — ему было с кем и о чем поговорить.

— Алекс, — сказал он, когда Воронцов уже встал, — я забыл. Может, вам пригодится. Несколько месяцев назад у Льюина умерла жена и погиб сын.

* * *

Спать не хотелось, за неделю Воронцов еще не вполне привык к восьмичасовому сдвигу во времени — так же трудно он отвыкал в Москве, обвиняя подступающую старость с ее устойчивыми и инертными биоритмами. Впрочем, до старости еще было далеко. Но и сорок пять — возраст, говорят, опасный.

Шел первый час ночи, шум за окном стихал, мерно вспыхивали огнем рекламы. Воронцов решил выпить кофе. Этот напиток оказывал на него странное действие — от слабого кофе клонило ко сну, крепкий вызывал кратковременную бодрость, а затем жуткую сонливость.

Когда он наливал себе вторую чашечку, застрекотал принтер, побежала лента, и Воронцов увидел фамилию Льюина. В информации Портера было строк двести, наверняка хаос записей. Воронцов оторвал ленту и, положив на стол, отправился на кухню заваривать крепкий чай.

* * *