— Вредно, — согласился Лопеш. — А теперь что делать? Ладно пластмасса, она дешевая, а труда сколько ушло?

Впрочем, один покупатель все же нашелся. “Линкольн” с дымчатыми стеклами притормозил, и холеный седовласый джентльмен взял три конуса, оставив на лотке серебряный доллар.

Еще два доллара удалось выручить на следующий день, когда Лопеш сдал всю партию владельцам утилизационной фабрички в Гринсоме.

11

— Вы что! — сказала Татка. — Нашли время! Посмотрите на часы!

Кружкин закрыл лицо руками и все не решался пошевелиться. Им овладело ощущение события — не измеряемого в обычных категориях, не осознаваемого до конца, великого и неотвратимого. Может быть, все объяснимо, но для этого нужно совсем иначе представлять наши дела, наши судьбы, нашу историю… Возможно, не просто исчез Конус — исчезло все это Будущее, перейден рубеж, и теперь развитие идет совсем по другому пути. А может быть, рубеж перейден уже давно, и сейчас произошла только аберрация, только указание на возможность существования петли…

Пульсирующая темнота как будто мерными толчками давит на глазные яблоки… Лица, голоса, краски — все отступает, размывается. Уходит и свет, и остается только близкое присутствие людей, связанных с ним…

Но никто не должен разделить…

А развилка может быть и не такой глубокой, вовсе не на тысячи лет; и не одна… до тех пор, пока мы не станем действительно разумно творить историю…

Свет.

Чавкает и потрескивает кондиционер. Сойер стоит над своим любимым ПК “Хьюлетт”. На спинке кресла пристроился приемничек и вякает что-то успокоительное.

Из соседнего зала доносятся веселые реплики операторов, продолжающих свой всегдашний треп о футболе.

Совсем с ума сбрендили, — продолжала Татка, — три часа до сеанса, вот-вот начальство прибудет, а они эксперименты строят. В кубики играют.

В дверь заглянул оператор из соседнего зала:

— Вы закончили? Так я запускаю стандартную программу ориентации. Или вручную хотите?

— Нет-нет, — испугался Даня, — давайте по-быстрому.

— То-то, — проговорила Татка, извлекая из сумки бутерброды, — и, кстати, не забыли, что вы мои должники?

— Мисс, какие могут быть сомнения? — расплылся Алекс.

— Тогда решено. Сегодня вечером вы меня везете в Ялту. Я там насмотрела одно местечко…

Медленно, как больной, Даня взял толстую пачку распечаток и неразборчивых черновиков. Пробежал глазами цифры, расшифровки. Что-то это значило, наверное…

Он перевел взгляд на экран, посмотрел несколько минут на изображение звездного неба. Потом сунул листки — всю пачку — в стол и запер ящик. Заполз под пульт, нашел одному ему ведомый разъем и вытащил закоротки.

Теперь можно было включать экраны по очереди и по очереди же снимать показания телеметрии.

Расположение антенн восстанавливалось.

Даня откинулся в кресле и украдкой посмотрел вокруг себя. Татка и Алекс были заняты бутербродами. Татка хороша, как всегда, а у Алекса такой вид, будто ему ночью не пришлось сомкнуть глаз.

Евгений Дрозд

СКОРПИОН

I

В мире, в котором появился на свет Франц, его скорее всего посчитали уродом. В этом мире, где рождались дети с двумя головами или с одной, но зато трехглазой, где рождались дети с четырьмя руками или вовсе без них, или же дети, покрытые серебристой шерстью, с хвостом и красными огромными глазами лемуров, — он был редким исключением. У младенца было две руки и две ноги, и на каждой конечности по пять пальцев, и лицом он походил на нормального человека предшествовавшей эпохи.

Франц принадлежал ко второму поколению людей, родившихся после Красной Черты. Факт его рождения сам по себе стал событием, поскольку около восьмидесяти процентов женщин было неспособно к нормальному деторождению. Мать Франца исключением не была и умерла при родах. Коммуна поручила малыша заботам кормилицы — тетки Марты, которую до Красной Черты непременно назвали бы слоноподобной, но в мире Франца о слонах никто и понятия не имел.

Марта не питала любви к юному Францу, ибо ее собственный ребенок был: отмечен явными уродствами и напичкан скрытыми болезнями. Чужой румяный крепыш вызывал в ней ревнивое раздражение. Но долг свой она исполняла честно, тем более что коммуна выплачивала ей за это провиантом и освободила от некоторых работ сроком на год. Этот год пролетел для нее незаметно, в ровной, привычной круговерти. Днем она возилась с детьми и копалась в огороде, где росли гигантские сладковатые клубни земняка, бывшего некогда обыкновенной картошкой. С наступлением темноты вся коммуна собиралась в спальном доме — крепком каменном амбаре На ночь запирались прочные ворота, окна закрывались окованными железом ставнями, у каждого окошка на крыше выставляли часового. Ночью из леса приходили стаи волко-собак, они кружили вокруг амбара, царапали ворота, пытались подрыть землю под ними. В таких случаях кто-нибудь из часовых стрелял. Раненого или убитого зверя тут же пожирали остальные.