Ольга и Алина не сдавались. Они пытались вызвать ее на откровенность, но Сармиза молчала. Для нее теперь все было ясно: те, кого она когда-то считала стойкими товарищами, не выдержали полицейских пыток и предали. А может быть, подумала она с омерзением, может, они никогда и не были товарищами? Может, они с самого начала занимались тем, чем занимаются теперь? Как бы то ни было, ясно одно: теперь они помогают сигуранце. Может, и другие тоже предали? Может быть, и Бербекару? Слишком часто случались провалы. Иногда целые ячейки оказывались арестованными. Сигуранца как будто заранее знала, где искать подпольную литературу, где назначаются явки… От этих мыслей ей стало грустно, и она расплакалась. Но быстро взяла себя в руки: ей нельзя плакать! Она не плакала, когда ее избивали, плакать стыдно, настоящие коммунисты не плачут. Она вытерла слезы. Но как быть с мыслями? Не сотрешь мысли платочком. Ужасная, страшная мысль возвращалась к ней, терзала ее душу, назойливая, неотвязная. Ольга, Алина, а может, даже и Бербекару предали. Партия в тяжелом положении. Все удары направлены против нее, против партии. Она — главная мишень врага. И в партии есть слабые люди, которые не перенесли испытаний. В трудный час они не выдерживают. Но есть и другие. Есть люди, которые сумеют выдержать все. Рано или поздно они победят. Ее отец был одним из них, но он погиб в пути. И мать ее была такой. Она тоже погибла. Вот именно потому, что и отец и мать погибли, ей нужно выстоять и выжить. Она обязана дождаться победы…

На другой день Ольгу и Алину убрали из камеры. Они уже почти не скрывали, зачем их подсадили к ней. Они пытались разговаривать по-разному. Сначала задушевно, притворяясь искренне озабоченными ее судьбой. Потом цинично. Не помогло ни то, ни другое. И они ушли, пообещав вернуться.

После их ухода ей стало легче. Одиночество!.. Теперь оно казалось ей счастьем. Дикие мысли приходили ей в голову: «Если б я могла остаться здесь в полном одиночестве до окончания войны, до окончания войны… В полном одиночестве… До окончания войны… До того, как снова взойдет солнце…»

Но через два дня в камере снова появилась Ольга.

— Что вам от меня нужно? Я вам уже сказала, что не знаю вас. Я не понимаю, о чем вы все время толкуете. Мне не о чем с вами разговаривать.

— Я пришла от товарища Бербекару. Он советует тебе не упрямиться. Он приказал, чтобы ты открыла им все, что знаешь. Он считает, что это может облегчить положение товарищей. Если ты все скажешь, их пощадят. Товарищ Бербекару говорит, что теперь самое главное — спасти людей. Надо выждать и спасти людей. Так говорит товарищ Бербекару.

— Я не знаю, про что вы толкуете. Я знать не знаю никакого Бербекару. Какое все это имеет ко мне отношение? Я понятия не имею ни о каком Бербекару…

Еще несколько раз в течение недели к ней в камеру приводили Ольгу и Алину. Они все пытались ее уговорить, но она держалась стойко. Убедившись, что зря теряют время, Ольга и Алина решили воздействовать на нее другим способом:

— Ну хорошо, мы раскроем тебе все карты. Да, мы не вытерпели пыток. Мы все рассказали. И выполняем теперь их задание. Но подумай о том, что будет на суде. Ты будешь все отрицать, а мы все расскажем. Мы скажем, кто ты… Что же будет? Ты только погубишь себя и других товарищей. А ведь самое главное — это как-то пережить тяжелое время. Додумай!

— Я вас не знаю и знать не хочу. Я не знаю никакой ячейки и понятия не имею, о чем вы тут толкуете. Я не знаю никакой партии. Чего вы от меня хотите?

На суде она держалась точно так же и все отрицала. Это не помешало военному трибуналу приговорить ее к пяти годам тюрьмы. День победы застал ее в женской тюрьме «Мисля».

У мира нет границ.

Границы есть у жизни.

У мира нет границ…

Клементе Цигэнуш первую ночь спал спокойно. Наутро он выглядел уже совсем не так, как вчера вечером. Даже выражение лица у него было другое. Он держал в руках руку Сармизы и играл ею, как это делают маленькие дети. Время от времени он целовал пальцы Сармизы с нежностью, которую вряд ли кто-нибудь из знавших этого человека мог в нем заподозрить. На пальцах Сармизы были заметны следы давних ожогов.

Роза Калеб тоже была в палате. Она собиралась сделать больному очередной укол.

Цигэнуш сказал:

— Сарми, ты знаешь, о чем я подумал?

— Откуда мне знать? Я ведь не умею читать мысли.

— Я подумал о том, что ты любишь танцевать. Ведь верно?

— Верно, люблю.

— Ведь из-за этого мы и познакомились. Верно?

— Да. Это было в Галаце.

— А потом мы с тобой встречались и в других местах и там тоже танцевали. Верно?

— Да. Но я не понимаю…

— Чего?

— Что ты хочешь сказать? Ты начал: «Я подумал…» О чем ты подумал?

— Я подумал о том, что мы с тобой еще будем танцевать.

— Как?

— Ну, уж это моя забота. Но я обещаю тебе: мы еще будем танцевать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ