Читаем Весы смерти полностью

На всем пути в Асмару по длинной пыльной дороге граф не проявлял никакого интереса к окружающему и даже не пытался обдумать, как будет защищаться от обвинений, которые, как он понимал, ему будут предъявлены. Он полностью отрешился от действительности и утешался только мыслями о том весьма значительном уроне, который он сможет нанести этому выскочке, этому невоспитанному мужлану, когда вернется в Рим, а в скором своем возвращении туда он не сомневался. Он знал, что сумеет уничтожить его политически, и это приносило ему некоторое, хоть и слабое удовлетворение.

Водитель Джузеппе, который неплохо изучил своего полковника, первую остановку в Асмаре сделал возле казино на главной улице. Здесь, по крайней мере, графа Альдо Белли приняли как героя, и он действительно явно воспрял духом, когда юные леди кинулись встречать гостя на улицу.

Через несколько часов, свежевыбритый, в вычищенном и наглаженном мундире, с напомаженными волосами, распространяя вокруг себя благоухание дорогого одеколона, граф был готов к встрече с инквизитором, глаза его сверкали. Он расцеловал девушек, швырнул назад рюмку с остатками коньяка, захохотал отчаянным смехом, щелкнул пальцами, чтобы показать, что он думает об этом простолюдине, который сейчас командует армией, крепко сжал ягодицы, чтобы обуздать страх, бодрым шагом вышел из казино на яркий солнечный свет и направился через улицу в штаб.

Встреча с генералом Бадолио была назначена на четыре часа, и часы на башне городского управления пробили именно четыре раза, когда он решительно шел вслед за молодым адъютантом по длинному мрачному коридору. Они прошли в конец коридора, и адъютант распахнул большие двойные двери из красного дерева, затем отступил в сторону, чтобы пропустить графа.

У него было ощущение, что его ноги превратились просто в вареные макароны. В животе у него урчало, ладони были горячими и влажными, и он готов был чуть ли не расплакаться, когда вошел в огромную комнату с высоким лепным потолком.

Он увидел, что в комнате полно офицеров, как армейских, так и представителей Военно-Воздушных Сил. Его позор будет предан огласке! Он окончательно пал духом. Граф остановился на пороге, казалось, что он даже стал меньше, плечи его опустились, он ссутулился и большая красивая его голова поникла. Он не мог поднять на них глаза и с несчастным видом изучал носки своих начищенных до блеска ботинок.

Вдруг неожиданно на него обрушились странные чуждые звуки, и он, вздрогнув, поднял голову, готовый защищать себя от физического нападения. Все присутствующие аплодировали, улыбаясь и посмеиваясь, и граф уставился на них изумленно. А потом быстро взглянул через плечо, чтобы удостовериться, что никто не стоит у него за спиной и что этот совершенно неожиданный прием оказывается лично ему.

Когда он снова перевел взгляд на присутствующих, он увидел, что к нему приближается коренастый, широкоплечий человек в генеральской форме. Его лицо было суровым, глаза сверкали в глубоких темных глазницах, седые усы устрашающе топорщились над мрачной складкой рта.

Если бы граф владел своими ногами и голосом, он бы, визжа, убежал прочь, но прежде, чем он смог двинуться с места, генерал заключил его в железные объятия, и усы, жесткие, как верблюжья колючка, уже царапали ему щеку.

— Полковник, для меня высокая честь обнять такого храбреца, как вы, — прорычал генерал, прижимая графа к груди. Его дыхание благоухало чесноком и кунжутом, что в сочетании с одеколоном графа давало ни с чем не сравнимый эффект. Ноги графа окончательно отказались ему служить, и, чтобы не упасть, ему пришлось повиснуть на шее у генерала. В результате оба потеряли равновесие и заскользили по керамическим плиткам, обхватив друг друга руками, словно танцевали какой-то непонятный, слоновий вальс, во время которого генерал с трудом пытался высвободиться.

Наконец ему это удалось, он поспешил прочь от графа, поправляя на ходу свои ордена и медали и вообще восстанавливая свое достоинство. Одновременно один из офицеров начал читать выдержки из длинного манускрипта, и аплодисменты сменились сосредоточенной тишиной.

Чтение оказалось долгим, что дало возможность графу несколько собраться с мыслями. Из первой половины манускрипта он не уловил ни слова, настолько был выбит из колеи, но потом вдруг до него начал доходить смысл документа. Его подбородок поднимался все выше, по мере того как он узнавал некоторые пассажи из своего собственного донесения. «Почитая единственной ценностью долг и презрев все, кроме чести» — да это же его собственные слова, он мог бы поклясться в этом.

Теперь он со всем вниманием вслушивался в текст, а вокруг него шли разговоры. Шли разговоры о нем, об Альдо Белли. Впалая грудь выгнулась колесом, краски вернулись на лицо, мятежный кишечник утихомирился, в глазах снова загорелся огонь.