До поры до времени Скоропадский старался лавировать между русскими и украинцами, привлекая на свою сторону даже настоящих украинских шовинистов. Так, Дмитро Донцов стал директором Украинского телеграфного агентства, Александр Скоропись-Иолтуховский назначен губернским старостой (губернатором) Холмщины и Подляшья. И все-таки гетман был для националистов фигурой одиозной, они не хотели идти на сотрудничество с режимом. Боялись «замараться». Михновский отказался от должности чиновника для особых поручений при особе гетмана[1199]. Винниченко предпочел стать частным лицом. Петлюра ушел в дела земства.

Со временем отношения с гетманом ухудшались. Скоропадский раздражал даже своим украинским произношением. Слушая его, «щирые» украинцы «тряслись от негодования, как трясется черт перед крестом»[1200]. Винниченко писал о Скоропадском с ненавистью и презрением: «…русский генерал малороссийского происхождения, фигура сентиментального дегенерата, безвольного, но с романтическими мечтами и огромными поместьями по всей Украине»[1201]. «Русский генерал» в устах Винниченко – почти такое же обвинение, как «царский генерал» в устах большевика. Практически статья приговора.

Русские относились к Скоропадскому не лучше: «…придуманный немцами гетман Павло Скоропадский – длинноногий, лощеный и глуповатый офицер. Украинские газеты ставили ему в заслугу нелюбовь к декольтированным платьям. Больше за Скоропадским никаких примечательных качеств не числилось»[1202], – писал о нем Паустовский.

Вода и масло

В мае на Украину приехал доктор Пауль Рорбах, крупнейший немецкий специалист по украинскому вопросу и, назовем вещи своими именами, убежденный сторонник расчленения России. Украинцам же Рорбах симпатизировал. Встречаясь со Скоропадским, Рорбах укрепился в подозрениях, что гетман «в глубине души более русский, чем украинец»[1203]. Борис Стеллецкий написал даже резче: гетман «…вне всякого сомнения природный малоросс, но ни его сердцу, ни его уму Малороссия ничего не говорила»[1204]. Популярности Скоропадскому это не добавляло: для украинских националистов гетман был чужим, русские считали его предателем или приспособленцем.

Даже весной 1918 года русское население Киева, Харькова, Одессы не воспринимало Украину и украинцев всерьез. Донбасс, большие города и «промышленные центры с многочисленным фабрично-заводским населением определенно не сочувствовали украинской самостоятельности»[1205]. Это слова товарища министра внутренних дел Виктора Рейнбота. Вряд ли тогда на Украине был человек, более осведомленный в этом вопросе.

Украинская держава начинала разваливаться на составляющие, расслаиваться, как вода и масло.

Уже в июле 1918-го профессор Дмитрий Багалей жаловался академику Вернадскому на рост антиукраинских настроений в Харькове[1206]. На лекции самого Багалея по истории Украины ходили всего пять человек[1207], а ведь Дмитрий Иванович был замечательным ученым, тогда крупнейшим историографом Харькова, Харьковского университета, Слободской Украины. Недаром он станет одним из первых украинских академиков. Что там Харьков, если Пауль Рорбах жаловался, будто даже в Киеве не может найти украинцев[1208].

Если прежде русские считали украинцев польской или австрийской выдумкой или, как сказали бы сейчас, «проектом», то теперь проекту приписали немецкое авторство: «На украинстве, как известно, лежала печать “made in Germani” (орфографическая ошибка в тексте оригинала. – С.Б.)»[1209], – писал Владимир Ауэрбах.

Всеволод Петров рассказывал в своих мемуарах о примечательной встрече. После того как немцы и войска Центральной рады вошли в Киев, к Петрову подошла какая-то интеллигентная дама, протянула ему красную розу и заговорила по-русски. Передавая ее речь, Петров воспроизводит русское (московское) «аканье», которое, видимо, для украинца звучит так же забавно, как для русских украинская речь: «Простите, но я вас знаю, я видела вас на балу у предводителя дварянства еще перед вайной. Вы ведь русский афицер генеральнаво штаба. Успокойте нас, скажите, што это не гибель Рассии. Большевики – это ужасно, но што делаетса теперь еще более ужасна. Скажите, ведь Ви с ними (жест в сторону проходящих войск) только патаму, што иначе невазможно спасти Рассию от ужаса бальшевикоф-украинцеф и их творцоф немцеф?»

«Боже, какой бред, – комментирует ее слова Петров. – Отвечаю как можно спокойнее, что нельзя ставить в один ряд большевиков-украинцев-Россию. Что украинская власть, которая пришла сама, без немцев, вследствие революции, теперь заключила союз с немцами, что это все нормальные явления для украинской земли и что я потому с украинцами, что по рождению и отчасти по крови я украинец. Но это ее не переубедило, и она со словами “Ну канешно, вы не можете иначе” пожала мне руку и ушла»[1210].