Читаем Весна - лето полностью

- А раненые были? - Снова огни зажглись в желтых глазах, снова закачался лысый на ножках стула.

- Раненых не было. - Барышев опять глянул прямо в кошачьи глаза, и огни погасли. - Я лично был на месте операции через три минуты после ее окончания и проверял...

- Одиннадцать. - Генерал встал, отошел к окну, чуть отодвинул занавеску, поглядел на снег, уже не ползущий редкими струями, а ложащийся под ветер волнами низких сугробов. - Одиннадцать... Ты, Барышев, много на себя взял...

- Товарищ генерал, во время последних учебных десантирований в дивизии погибло четырнадцать, вы знаете. Учитывая важность задачи, я считаю потери минимальными. Тем более, что преподавательский состав спецотделения учебного центра по действующим документам положено обновлять регулярно...

- Молодец, подполковник. - Лысый перестал качаться, стул встал на все четыре ножки. - Молодец... Ты что кончал? Кремлевский курсант? Или Рязанское?

- Москвич, - коротко ответил Барышев.

- Понятно, - лысый кивнул. - Значит, после операции готовься к академической деятельности... Чтоб с делом покончить, отвечай прямо: за команду ручаешься?

- Ручаюсь.

- Ну и спасибо... Иди, подполковник, отдыхай...

Они стояли на крыльце, глядя, как Барышев садится в "уазик", резко разворачивается к воротам и вырывается на бетонку, едва дождавшись, чтобы неловкий солдат в тулупе дал дорогу.

- Ну и что с ним дальше делать? - Лысый сказал негромко, почти без вопросительной интонации, будто сам себе. - Больно гордый... Профессионал... А чтобы промолчать - не удержался, всех знает... Пижон... Как считаешь, Игорь Леонидович?

- Думаю, ты прав. - Седой ступил с крыльца, пошел к машинам как был, в одном свитере, только шапку надвинул глубже. Остановился, сказал с невидимой усмешкой: - Профессионал... А я, ты знаешь, любитель...

"Волга" вылетела на бетонку. Лысый поежился и ушел в дом.

На повороте, на темной улице среди спящих домов, "Волга" встала рядом с вездеходом. Посидели минуту, не выходя. Потом дверца "уазика" открылась, офицер ступил на снег, встал у машины. Словно в театре, в этот миг показалась из-за снеговых туч и наполнила ночь зеленым светом луна. Темным бликом мигнул в правой руке Барышева пистолет, он шагнул к "Волге" - тут же дверца ее распахнулась и из глубины машины ударила - негромко и коротко, словно одно слово, отбитое пишущей машинкой, серия выстрелов. Седой бросил пистолет с нелепо удлиненным глушителем стволом на сиденье, выскочил, втащил тело в "уазик", не садясь, крутанул баранку вездехода, уперся, подтолкнул - машина медлен- но поеахала к стене дома, въехала на тротуар, косо стала... Седой вернулся в "Волгу", прицелился... После третьего попадания бак рвануло, огонь поднялся к окнам второго этажа... "Волга" прыгнула с места и помчалась к центру городка, к площади с памятником - там можно было развернуться и не торопясь ехать к гостевому домику другой дорогой.

Он знал этот унылый поселок, как свою ладонь, здесь семнадцать лет назад служил в комендантской роте.

Солдат в тулупе открыл ворота, заглянул в машину, козырнул. Потом он долго запирал въезд. Наверное, утихомирились, думал он, больше выезжать не будут, суки. Побродил по двору - нелепый ферзь среди белых волн низких сугробов и черных проплешин еще не занесенной земли. Подошел к светящемуся апельсиновым светом окну. Тени - длинные, уродливые - двигались, поднимали стаканы, выпускали к потолку сигаретный дым... Если сейчас двинуть стволом по окну и сразу дать длинную, веером, можно за один раз достать всех, подумал солдат. Из этого, в лампасах, воздух сразу выйдет, как из проколотого гондона... И всех их бросит к стене, и они будут сползать по ней, оставляя красные дорожки на светлом дереве, и нужно будет дать еще одну, и еще - чтобы каждого достать в отдельности... Там наверняка останется коньяк, и потом можно будет принять стакан, согреться... Он уже замерз, а до смены час, и падла разводящий наверняка опять опоздает минут на десять.

4

Прием устроила французская сторона в шикарном "Фукьеце" прелестная русская транскрипция - в новой Опере. Долго пили изысканное белое, говорили, конечно, об удивительных переменах в России, лживое ледяное оживление блестело в глазах. Самым честным оказался угрюмый парень, сидевший между женою Редько и Ольгой, журналист из какого-то эпатажного еженедельника - стриженный в скобку, в мятом черном пиджаке и наглухо застегнутой жеваной рубахе без галстука. Он садил одну за другой "Голуаз" без фильтра и на невнятном английско-русском расспрашивал о службе в армии. Похоже, сказал он, что в вашем сценарии есть немного правды. Вы служили, наверное, давно? Но память хорошая... Законы триллера заставили вас сгустить краски, или?..

Начал было отвечать подробно, но перебил себя - слушайте, будет очень неприлично, если я скажу, что выпил бы виски? Или хотя бы розового - я не могу пить столько белого вина...