Читаем Вещные истины полностью

Заранее предвидя байку о безголовых рыцарях и монахинях – ту самую, которой неудачно пыталась блеснуть перед Бесковым – я отхожу в сторону и кладу ладонь на прохладный камень стены. Я не смогла бы здесь жить. Мысль о предстоящей неделе слегка ужасает. И дело вовсе не в страшных историях, верить в которые, пока находишься здесь, гораздо интересней, чем не верить. Но ни в одном уголке замка нет уюта, словно он строился не для этого. Со всех сторон веет сыростью. Серые стены, уличная плитка на полу, готические своды потолка – все, абсолютно все пропитано этим погребным, вековым, отсыревшим духом. И холодно – почти так же, как снаружи, и от этого кажется, будто мы бродим по развалинам, где в каждой нише скрывается кованый подсвечник или ваза, полная сухих цветов, где бледные, наивные, будто сделанные детской рукой фрески надолго пережили своего художника, и само наше здесь присутствие тревожит их, словно назойливая зубная боль, от которой не убежать.

– …Туристы часто испытывают слабость и головокружение, – говорит Матиаш. Ольга поворачивает ко мне позеленевшее лицо и берет меня за руку липкой от пота ладонью.

– Здесь наверняка полно крыс, – шепчет она, закатив глаза, но в моей груди уже звучат виола и флейта. Скрывается за углом подол платья Прекрасной Дамы, роняет лепестки почерневшая роза, и рыцарь преклоняет колени…

– Если я увижу хоть одну, умру на месте.

«Сердцу закон непреложный – Радость-Страданье одно![21]»

– Кого увидишь?

– Да крысу же! – сердится Ольга и, поняв, что я ее не слушаю, спешит присоединиться к остальным.

А мне не хочется думать про крыс. Мне хочется думать про рыцарей.

Сильно пахнет кухней – не по-ресторанному, по-общепитовски: так пахнет не готовое блюдо, а его ингредиенты – топленое масло и жареный на нем лук, болгарский перец, курица, грибы… Матиаш ведет нас на запах, источником которого оказывается трапезная (сегодня мне хочется назвать это место именно так). Здесь чуть теплее, чем в каменном лабиринте – пылает камин – но расставаться с верхней одеждой не хочется никому. Мы разбираем пластиковые подносы и разбредаемся между островками салатов, макаронными джунглями, возвышенностями выпечки и кофейной гаванью («фазелек», читаю я, «палацсинта», «толтотт паприка», «токань по-хераньски». Токань по-хераньски!), чтобы потом, наполнив тарелки, снова собраться за столиками, будто в каком-нибудь кафетерии, куда забегаешь не столько в поисках вкусной еды, сколько ради того, чтобы погреться, и наскоро жуешь, не чувствуя, что именно – впрочем, я преувеличиваю, суп-гуляш как минимум неплох, штрудель с ореховой начинкой почти великолепен.

Почему-то я уверена в том, что Матиаш тоже ждет походящего момента, чтобы со мной заговорить. Интуиция не подводит – стоит только Ольге отлучиться за сладким, ее место занимает наш таинственный экскурсовод. От совпадения желаемого с действительным у меня екает сердце.

– Kellemes étvágyat, kisasszony Chetverğŏva[22]!

Ах, вот даже как?

– Взаимно, господин Секереш.

Мы улыбаемся друг другу как подростки, придумавшие шутку, понятную только им двоим.

– Чтение? – Мне нравится не уточнять и нравится, что он понимает. Зубец вилки выводит на тарелке три истекающих соусом единицы. Чтение. Как и у предка. – Расскажите мне эту историю. Пожалуйста.

Матиаш непринужденно откидывается на спинку стула. Если бы у нас в руках были бокалы, сейчас он наверняка произнес бы тост. Но бокалов нет. Есть Ольга, которая, издалека обнаружив свое место занятым, меняет траекторию движения со столь смиренным видом, что я немедленно прощаю ей симпатию к Терранове и выдаю индульгенцию на все предстоящие грехи.

– А история очень проста, – доверительно говорит Матиаш. – Моя бабушка была одной из немногих, в чью хлебную лавку Секереш наведывался лично. Поэтому ночной пожар, который в конце концов эту самую лавку уничтожил, замужняя и к тому времени беременная старшей дочерью бабушка называла карой небесной, и только когда думала, что никто не слышит, вполголоса призывала всевозможные беды на голову ревнивой соперницы из булочной напротив. Кстати, девочек они родили в одну и ту же неделю, и все, кто видел младенцев этих совершенно не родных друг другу семейств, утверждали, что те похожи если не как две капли воды, то как две капли вина с одного виноградника…

– А что об этом думал дедушка?

– Святой Иштван? Сложно сказать, он всегда был себе на уме. Но когда и третий отпрыск – мой отец – вышел точной копией всем известного оригинала, дед расстелил на полу собственные портки, положил на них сырную голову, краюху картофельного хлеба, бутылку токая, связал все это узлом и ушел воевать.

На слове «портки» я понимаю, что мы общаемся на русском, причем речь венгра изобилует оборотами, несвойственными, скажем, мне или Ольге. Да вообще никому.

– Рейсте Чтения, – понимающе говорю я.

– Все, что успел, – виновато отвечает он и отодвигает стул.

Прежде чем разойтись: он – сопровождать группу, я – топтаться у него за спиной, мы успеваем обменяться шифровкой «Четвергова? – Позже».