Читаем Вещи полностью

М-да, жизнь наших идеалистов, незаметно для них самих, все это время с неистовой скоростью мчалась по вертикали. Они превратились в неистовых, ненасытных охотников за "вещами" для своего дома. Пока душою они устремлялись ввысь к солнцу старой европейской культуры или древней индийской философии, страсти мчали их по вертикали, понуждая цепляться за "вещи". Естественно, они накупали вещи не ради вещей как таковых, но во имя "прекрасного". Не вещи -- при чем тут "вещи"!-- но единственно красота составляла для них убранство их дома. Валери Отыскала для окон длинного salotto1 выходящего на реку, сказочной красоты шторы -- шторы из удивительной старинной ткани, напоминающей тончайшего плетения шелк; краски, некогда пунцовые, рыжие, черные, золотые, от времени чудесно поблекли и рдели мягким огнем. Входя в salotto, Валери всякий раз превозмогала желание молитвенно опуститься перед шторами на колени.

-- Шартр!-- говорила она.-- Для меня они то же, что Шартрский собор2!

__________

1 гостиной (итал.)

2 Готический собор во Франции, знаменитый, в частности, своими витражами.

А у Мелвилла при взгляде на его венецианский, шестнадцатого века книжный шкаф, в котором стояли два-три десятка тщательно подобранных томов, всякий раз пробегал по спине холодок. Это было святое!

И молчаливо, почти суеверно сторонился этих памятников старины мальчик, словно боялся потревожить гнездо спящих кобр или задеть ненароком ковчег завета1 -- "вещь", какой и вовсе рискованно касаться. Молча, со сдержанным, но непреоборимым содроганием мальчик чурался домашних святынь.

Однако траченное временем великолепие обстановки не может заполнить собою жизнь идеалистов из Новой Англии. По крайней мере таких, как наши. Они привыкли к изумительному болонскому буфету, привыкли к дивному венецианскому шкафу, к книгам, к сиенским шторам и бронзе, к очаровательным кушеткам, столикам, стульям, которые "откопали" в Париже. А откапывали они вещи с первого дня, как только ступили на европейскую землю. И до сих пор не перестали. Для приезжего, как, впрочем, и аборигена, подобного рода занятие всегда припасено в Европе -- худой конец.

Когда к Мелвиллам приходили гости и восторгались интерьерами, Валери и Эразм чувствовали, что прожили жизнь не зря -- жизнь продолжается! Но по утрам, в те долгие часы, когда Эразм пытался сосредоточить разбегающиеся мысли на литературе флорентийского Возрождения, а Валери наводила порядок в комнатах,-- но в долгие послеобеденные часы,-- но долгими и обычно холодными тоскливыми вечерами ореол вокруг обстановки меркнул, и "вещи" в старом палаццо становились просто вещами, скоплением рухляди, которая стоит и висит вокруг ad infinitam2, ничего не говоря ни уму, ни сердцу,-- и в такие часы Валери и Эразм были готовы возненавидеть их. Жар, порождаемый красотой, подобно всякому жару, меркнет, если его ничем не питать. "Вещи" были по-прежнему дороги сердцу идеалистов. Но идеалисты уже владели ими. А как ни печально, к вещам, за которыми охотишься с таким жаром, через год или два сильно охладеваешь. Другое дело, конечно, если они становятся предметом всеобщей зависти, если их наперебой стараются заполучить музеи. А у Мелвиллов как ни хороши были "вещи", но все-таки не настолько.

_____________

1 Библия, "Числа", 10, 33.

2 Здесь: в неисчислимом множестве (лат.)

Короче, мало-помалу вся эта красота померкла в их глазах, померкло очарование Европы, Италии,-- "что за прелесть эти итальянцы!"-- померкло даже великолепие покоев на Арно. "Нет, будь у меня такая квартира, мне никогда, никогда в жизни не захотелось бы выйти из дому. Это сама гармония, само совершенство!" Естественно, слышать такие слова -- это уже кое-что.

И тем не менее Валери с Эразмом уходили из дому -- скажем больше, они уходили прочь от его вековой тишины, тяжелой, как камень, холодной, как мраморные полы; от его мертвенного величия.

-- Ты чувствуешь, Дик, мы живем прошлым,-- говорила мужу Валери. Она называла его Диком.

Стиснув зубы, они продолжали цепляться за этот колышек. Им не хотелось сдаваться. Не хотелось расписываться в своем поражении. Двенадцать лет они были "свободные" люди, живущие "полной, прекрасной жизнью". Двенадцать лет Америка была для них Содомом и Гоморрой, гнусным исчадием промышленной бездуховности.

Нелегко расписываться в своем поражении. Очень неприятно сознаваться, что тебя тянет назад. Но в конце концов, скрепя сердце, они решили вернуться -- "ради сына".

-- Сил нет расставаться с Европой. Но Питер как-никак американец, пускай поглядит на Америку, покуда мал.

По произношению, по манере держаться Мелвиллы были совсем англичане -почти совсем: кое-что переняли от итальянцев, кое-что от французов.

Они все же расстались с Европой, но кусочек ее -- сколько было в их силах -- захватили с собой. Несколько полных контейнеров, если уж быть точным. Все свои обожаемые, незаменимые "вещи" И в полном составе прибыли в Нью-Йорк: идеалисты, их сын и солидный кусок Европы, погруженный в контейнеры.