Читаем Вершины не спят полностью

— Что вы все тычете «Шруков, Шруков»! Казгирей Матханов тоже коммунист. Разве забыли, что при всем том он ума набирался в медресе и в академии в Стамбуле. Теперь он стал коммунистом, но мы видим его сердце и уважаем его разум. Не восстанавливайте людей против людей. Любите ближних своих. И коммунисты, и комсомольцы, и советские ученики, стремянные, ведь все они наши братья и дети, не надо забывать этого.

— А коммунисты считают нас своими ближними? Нет, уж оставьте нас такими, как мы есть, но оставьте нам нашу мечеть и муллу, чтобы было кому похоронить нас.

— Живите и оставайтесь такими, как вы есть!

— Как жить без мечети…

Была затронута самая чувствительная струна. В эту ночь мало кто спал, а наутро опять люди начали собираться кучками, кучки сливались вместе, толпа росла, возмущение ни на минуту не остывало. Когда же услыхали, что в мечети вместо молитв и стихов Корана завизжали пилы и загремели топоры, страсти вышли из берегов.

Толпа, с увесистыми кольями в руках, с топорами и вилами, а кое-кто и с кинжалами, двинулась к мечети. Шли и женщины, вооруженные вертелами или ножницами — чем не оружие против иного богохульника. Шли старики с палками. Показались и люди из агрогорода.

В интернате ребята высыпали на балкон, во двор.

Разнокружечники — то есть разные, и большие и маленькие — побежали к мечети, на дворе остались только Матрена с уцепившимися за ее юбку девочками и Дорофеич. Жансох побежал вслед за ребятами. Селим бросился к зданию исполкома.

— Матханов говорил, что Советская власть гарантирует веру. Казгирея нет в Бурунах, он уехал с учениками… Идемте к Шрукову, пусть он скажет, знает ли он, что Советская власть гарантирует веру.

— Мечеть построена на наши деньги, — кричали другие. — Если ее хотят разрушить, то лучше мы разрушим ее сами.

— К Шрукову! К Шрукову! В исполком! И где только приобрели силу и живость седобородые старики, обычно сиживавшие целыми днями на ступеньках у входа в мечеть.

— Где эти ивлисы, подосланные Шруковым? — кричали они, размахивая палками.

Плотники-ивлисы спаслись бегством.

Самым удивительным казалось то, что люди, не знавшие ни одной молитвы — было немало и таких, — с небывалой злобой и яростью размахивали вилами и косами. Женщины визжали, никто никого не слушал.

Селим и прибежавшие от мечети разнокружечники первыми сообщили в исполкоме о взбунтовавшейся толпе. Началась паника. Нужно отдать справедливость Селиму, он не растерялся. По его приказанию начали закрывать ставни, двери, ворота.

— Идут! Идут! — кричали разнокружечники. Шруков, широко расставив ноги, вышел на крыльцо и смело смотрел вперед, готовый ко всему.

— Вот он, кривоногий! — кричали в толпе.

— Разорить его дом, как он разоряет мечеть!

— Сшиби его со ступенек! Бей!

Толпа окружила крыльцо. Кто-то норовил достать Шрукова вилами. Он поднял обе руки, как мулла на молении, призывая людей выслушать его.

— Эй, вы, — начал боевой красный партизан, — разве нужно столько кинжалов и топоров, чтобы убить одного человека? А если вы хотите распороть мой живот ножницами — это счастливая смерть. Пусть весь мир видит, что кабардинки не только рожают сыновей, но и распарывают ножницами мужские животы.

Эти слова произвели свое действие. Толпа еще кипела, толпу свободно можно было назвать огнедышащей, но что-то уже переломилось, люди уже соглашались слушать и вступать в разговор. Послышались вопросы и возгласы:

— Ты хорошо говоришь о кабардинках, но разве тебя самого не кабардинка родила, почему ты обрушился на мечеть?

— Знаешь ли ты, что Советская власть не должна трогать мечети? Мечеть сама по себе.

— Или хочешь вместо полумесяца надеть на мечеть крест?

— В церквах бьют в колокола, а в мечети не слышно молитвы.

— Ишь раскорячился, кривоногий!

— Чего глазеете, бейте его!

Опять задние начали нажимать на передних. Опять завизжали женщины. Толпа колыхалась из стороны в сторону. Шруков напряг голос, чтобы перекричать других:

— Вы все спрашиваете, а я один. Так слушайте же!

— Чего слушать, бейте его!

— Да, убить человека легче, чем выслушать его…

Чьи-то вилы все-таки дотянулись до председателя. Полетели крипичи. За спиной Шрукова распахнулась дверь, и откуда ни возьмись Селим схватил председателя за одну руку, милиционер за другую, мгновение — и вслед за Шруковым захлопнулась дверь.

Люди стали бить в дверь и в окна, и в этот момент с крыши раздалось несколько выстрелов.

Женщины, подхватив юбки, с визгом и криком бросились бежать. Кто-то вопил: «Не бойтесь, стреляют в воздух». Но этот голос потонул в общем шуме. Мелкими шажками семенили перепуганные старики. Лишь наиболее фанатичные, злые и решительные продолжали колотить в дверь и в окна.

— Эй, вы! — Шруков вдруг появился с Селимом и Ахметом за спиною тех, кто кольями и кирпичами бил в двери. — Эй, вы! Если вы стучитесь в тюрьму, то продолжайте, достучитесь!

Люди обернулись на знакомый голос. Шруков продолжал:

— Сейчас же убирайтесь! Руки и ноги у вас человеческие, а голова — ослиная… Да и руки не человеческие. Разве для этого у человека руки?