Читаем Верная полностью

Если у тебя есть ключ, во взломе не обвинят. Шелби открыла дверь и проскользнула внутрь. В доме было так пусто, что ее шаги отзывались эхом. Без мебели дом вроде бы должен был казаться больше, но Шелби он виделся все таким же маленьким. Отсутствовали даже кухонные принадлежности: ни плиты, ни холодильника. Кухня будет полностью переоборудована, ее мама давно хотела это сделать.

Шелби прошла через комнаты, которые казались ей теперь незнакомыми и печальными, и спустилась в подвал. Ее бывшая берлога была заполнена коробками, принадлежащими новым хозяевам. Она разместилась на лестнице, где часто сидела, представляя себе, что подглядывает за Хелен. Это было ее укромное место: здесь никто не мог найти и обидеть ее. Но ничто знакомое не осталось прежним, даже стиральная машина исчезла. Шелби громко сказала: «Мама», желая проверить, что случится. А вдруг время обратится вспять, и ей снова будет семнадцать, но все будет совсем по-другому. Она не пойдет той ночью к Хелен, потому что простудится и останется дома, в постели, а утром Хелен позвонит ей, и все будет хорошо.

Но слово «мама» растаяло в воздухе. Оно прозвучало как рыдание. В подвале было пыльно, и Шелби поняла, что даже когда она вела отшельнический образ жизни, мать делала здесь уборку, когда она спала. Сью всегда приглядывала за дочерью.

* * *

Шелби вышла через заднюю дверь, как всегда делала, когда бродила по округе после наступления темноты и встречалась с Беном Минком. Стол для пикников исчез. Очевидно, новые хозяева вывезли его вместе с другими ненужными вещами. Трава росла лишь местами, но на границе участка сохранилось несколько растений. Вот одинокий стебель георгина, которому удалось пережить зиму.

Она направилась к дому Джеймса. Его машина стояла на подъездной дороге. Отец Джеймса умер через год после смерти старшего сына, поэтому в уик-энды именно Джеймс отвозит мать на рынок, к врачам и на кладбище. На обратном пути он часто останавливается у маяка, где плавал с братом. Джеймс никогда не заходит в воду, даже в самые жаркие дни. Он любит наблюдать за птицами. Иногда берет с собой блокнот, ручку и немного чернил, чтобы поработать над иллюстрациями к продолжению «Ворона».

Но в эту субботу было все по-другому. Джеймс приехал, чтобы сообщить матери, что уезжает в Калифорнию вместе с Шелби. Когда он отработал последнюю смену в тату-студии «Скорпион», его коллеги устроили ему прощальную вечеринку, на которую Шелби приглашена не была.

– Можешь не рассказывать, что у вас было, – сказала она, когда Джеймс наконец пришел в четыре часа утра.

– Я не пил, но мне почти удалось вытатуировать твое имя у себя на спине, – сообщил он, ложась в постель.

– Очень смешно, – улыбнулась Шелби, притягивая его к себе.

Это их особая шутка: никогда не пиши чье-то имя на своей коже, если знаешь, что для тебя хорошо.

– Наша любовь никогда не будет бременем, – пообещал ей Джеймс той ночью. Он был трезв и очень серьезен.

– Никогда – это долгое время, – заметила Шелби.

– Вовсе нет. – Он гладил ее под одеялом. – По крайней мере, для нас.

Жилище Хоуардов ничем не отличалось от того, где выросла Шелби, только у Ричмондов дом был выкрашен в серый цвет, а у Хоуардов он темно-зеленый. Во дворе был стол для пикников, такой же как был у них, правда, выглядел он получше. Джеймс говорил, что красил его прошлым летом. У дома росли красные розы, но центр цветка был такой темный, что казался почти черным. На платане сидели птицы и смотрели на нее сверху вниз. Шелби подумала, что это малиновки. Она постучала в заднюю дверь и услышала, что Куп залаял как сумасшедший, пока Джеймс не распахнул ее. Его глаза недоверчиво сузились, но тут он увидел Шелби. Ей трудно было сказать, ужаснулся он или пришел от этого в восторг. Нет сомнения, что он был смущен. Куп подбежал и радостно поприветствовал Шелби, потерся головой о ее ноги.

– Я думал, ты поехала на праздничный вечер, и рассчитывал забрать тебя у Маравелль.

– Да, я там была, но захотела увидеть свой дом.

– Ну и как он?

– Он больше не мой.

Джеймс посмотрел на дом, в котором вырос.

– А этот мой. Когда я сообщил матери, что покидаю Нью-Йорк, она ничего на это не сказала. Проигнорировала мои слова, как обычно.

– Но ты же здесь не живешь, – сказала ему Шелби. – Лишь исполняешь наложенную на себя епитимью.

Джеймс растянулся на столе для пикников и посмотрел на небо. Шелби легла рядом с ним, как когда-то они это делали с матерью. Казалось, что раскаленное докрасна солнце вот-вот упадет на землю. Они зашли в дом и спустились в подвал, в детстве служивший Джеймсу спальней. Куп запрыгнул на кровать и свернулся клубком. Джеймс и Шелби легли рядом с собакой, слившись в объятии. Он сказал, что часто лежал здесь, думая о ней. И каждый раз, когда был близок с какой-нибудь женщиной, где бы это ни происходило, ему мерещилось, что он с Шелби.

– Не пудри мне мозги, – сказала она.

– Я серьезно. Это всегда была ты, Шелби.