Читаем Верная Рука полностью

Снова и снова, вопреки всем договорам и соглашениям, изгоняемый из своих жилищ и с отведенных ему территорий, богато одаренный от природы и тем не менее обреченный на упадок и гибель народ ведет здесь отчаянный и неравный бой с представителями нации, располагающей всеми физическими и духовными всеми естественными и искусственными средствами подавления своего презирающего смерть и ведущего героическую оборону противника. Не первый век длится эта борьба между умирающим гигантом и с каждой минутой набирающим силу порождением цивилизации, все крепче сжимающим пальцы на горле обреченного врага — борьба, аналог которой трудно отыскать на страницах истории, борьба, сопровождаемая героическими поступками, встающими в один ряд с деяниями античных героев. И у того, кто отваживается переступить границы этого бескрайнего поля битвы, не должно быть недостатка ни в одном из видов оружия, с помощью которого внешне как бы незримые и все же достойные восхищения бойцы бьются друг против друга не на жизнь, а на смерть.

Если из Форт-Джибсона, что на Арканзасе, подняться вверх по реке на расстояние нескольких дневных переходов, то попадаешь в маленький поселок, состоящий из нескольких бревенчатых хибар, общественного пастбища и еще одного, стоящего чуть поодаль дома, в котором еще издали можно по грубо намалеванной вывеске распознать местный постоялый двор и торговую лавку. Хозяин этого дома человек простой. Никто не знает, чем он занимался раньше и откуда забрел в эти места, потому и он тоже никогда не спрашивает, кто, откуда, куда и зачем направляется. Сюда приходят, чтобы прикупить самого необходимого на дорогу, отдохнуть, выпить, поесть, поговорить, поспорить, помахать кулаками по мере сил и способностей, и идут дальше своей дорогой. Обилие вопросов отнимает много времени, а американцам время дороже, чем ответы, которые они предпочитают давать себе сами.

В салуне за столами сидели несколько мужчин, чью внешность никак нельзя было назвать светской. Какой бы разной ни выглядела их одежда, она с первого же взгляда выдавала в них истинных трапперов или ковбоев, никогда не слышавших, что такое хороший портной и вообще во всем привыкших довольствоваться тем, что есть

Там, где собрались несколько вестменов, дело никогда не обходится без стакана виски и историй из своей или чужой жизни. Царившее же в данный момент молчание объяснялось тем, что очередная «темная и кровавая история» только что подошла к концу, и теперь каждый из присутствующих рылся в памяти в поясках следующей. Неожиданно раздался голос того из них, кто сидел у стены в непосредственной близости от крохотного оконца:

— Эй, друзья, взгляните-ка вон туда, в сторону реки! Кто это еще решил к нам пожаловать? Если мои старые глаза не врут, то я вижу перед собой типичных желторотиков. Нет, ты только глянь, как мило они восседают на своих клячах — хороши, ну прямо рождественские подарки! И чего это таким хлыщам понадобилось в наших старых добрых лесах?

Все, кроме одного, повставали с мест и подошли к окошку, чтобы взглянуть на чужаков, сам же говоривший отвернулся от стены и с чувством исполненного долга снова устроился поудобнее за столом, широко расставив локти. Человек этот представлял собой личность весьма своеобразную и примечательную. Казалось, природа поначалу замышляла это свое создание не как человека, а как канат, и лишь в последнюю минуту передумала. Все в нем — лицо, шея, туловище, ноги и руки — было до такой невероятной степени вытянуто в длину и при этом выглядело таким хрупким и слабым, что у того, кто видел этого человека впервые, возникало опасение, как бы первый же крепкий порыв ветра не разорвал, не расплел его на нити и волокна и не разбросал во все стороны. Лоб его был полностью открыт, а на затылке балансировала какая-то не имеющая подходящего названия штуковина, которая много-много лет назад была предположительно шляпой-цилиндром, но теперь просто не поддавалась описанию. Что касалось костлявого лица этого человека, то нельзя было не признать наличия на нем бороды, состоявшей, впрочем, едва ли из сотни волос, которые разрозненными сиротливыми струйками стекали вниз с тонкой верхней губы, острого подбородка и впалых щек чуть ли не до самого пояса. Охотничья куртка, в которую он был облачен, была если не ровесницей своего хозяина, то уж, во всяком случае, происходила из времен его далекой уже юности, ибо с трудом прикрывала лишь верхнюю половину груди, а длинные руки торчали из рукавов почти по локоть. Сморщенная бесформенная кожура, обтягивающая каждую из двух его тощих ног, когда-то, вероятно, была голенищами двух огромного размера ботфортов, но теперь напоминала скорее две прогоревшие от времени железные печные трубы.

— Твоя правда, Пит Холберс, — заключил наконец один из глядевших в окошко, — желторотики и есть. Плевать на них, пусть делают, что хотят!