Читаем Веридор. Одержимый принц полностью

Не сумев с третьего раза разодрать веки, Гвейн в первый раз в жизни зарекся больше не брать в рот ни капли вина. Понятно, конечно, что он мешком с костями на влажном пляже развалился и даже сощуриться не может не из-за того, что накануне перебрал, но все же, может, Боги услышат его горячий посыл и ниспошлют хоть какое облегчение, а то сдохнуть же можно, как башка раскалывается!.. Раскат тупой боли внезапно прокатился по всему телу, и молодой человек застонал бы, если бы хоть мышцы лица не свело в судороге. Гвейн знал, что это. Приворот на крови. Приступы начались в тот же день, что исчезла Тейша. Сначала его скручивало раз в день за пару минут, а потом все чаще и чаще, дольше и дольше, болезненней и болезненней. Он прекрасно знал, к чему дело идет: не далек час, когда его в последний раз пронзит боль, сильнее которой невозможно представить, и просто сведет его с ума. Кто-то бы уже сломался, но Гвейн еще держался. Чернокнижная натура, подгоняемая приворотом, решила извести своего хозяина как можно быстрее чтоб меньше мучиться, но старший сын Жестокого короля сам себе дал зарок держаться до последнего, хотя на спасения у него надежды не было. Просто хотелось еще пожить, если не ради себя, то хотя бы ради тех, кому он дорог.

Мелькнула мысль, что именно потому, что, кроме смерти, помочь ему навряд ли что-то в этом мире может, он и должен был оставаться на рифе отвлекать сирен. Ему то ничего в этой жизни уже не светит, кроме адских мучений, изо дня в день заходящих на новый круг, ужаснее и беспросветнее предыдущего. А у дяди была единственная, и полжизни у него еще впереди было, и детей могло бы быть много. Да он, будучи кронгерцогом, мог судьбу Веридора вершить, в конце концов! Уж кому, как не дяде Джанго, еще жить и жить, язвить и смеяться, устраивать перебранки с лордом Дивом и подкалывать младшего брата. А он вместо этого всего спас бесполезную жизнь Гвейна, ну и еще Лихого… Лихой!

Сквозь удары бьющейся в висках крови чернокнижник расслышал недалеко, шагах в пятнадцати от себя, короткое ругательство, брошенное братом… и глухое шипение. Змеиное! И ладно бы это была обычная тварь! Нет, Гвейн узнал её глас — это она преследовала «Туманную Бестию», также как и сирены, в её зов он вслушивался в трюме корабля. Не простая змея, а потомок древней расы нагов, как и он. Своя.

Но какого демона ей от них надо?

Ответа у Гвейна не было, и он, собрав всю свою волю в кулак, еще раз попробовал открыть глаза. Медленно, не веки все же приподнялись, зрение сфокусировалось… и выхватило из реальности Лихого, невероятно бледного и явно еще не доконца справившегося с ядом брата — аспида, на одной руке еле-еле отползающего от огромной кобры, покрытой мелкой блестящей чешуей чернее ночи, метров восемь в длину, яростно раздевающей капюшон и пронзительно уставившейся на человека перед собой раскосыми ярко-изумрудными глазами с вытянутым вертикальным зрачком. Цвет был просто потрясающий, насыщенный, точь-в-точь как у драгоценных камней, вот тролько Лихой навряд ли оценил змеиные очи, его больше интересовали два длинных тонких клыка, без сомнения острых и на удивление белоснежных. На миг сознание Гвейна снова уплыло в омут беспамятства, и сквозь туман, заволокший все вокруг, до него необыкновенно четко донеслось шипение этой гадины. В этом полубреду ему даже почудилось, что свистящая кобрина речь складывается в человеческие слова: «Зссс-ачшшш-эм тшшш-и убилссс меняааа… Зссс-ачшшш-эм тшшш-и убилссс меняааа… Зссс-ачшшш-эм тшшш-и убилссс меняааа…» Боги, может, он уже с ума сошел, раз в змеином шипении людской язык слышит?

Усилием воли стряхнув с себя наваждение, Гвейн увидел, как кобра приняла боевую стойку и вот-вот прыгнет на Лихого, а тот лихорадочным взглядом шарит по земле, ища хоть какое-нибудь оружие для защиты, и глаз его цепляется за кинжал дяди Джанго, каким-то чудом оказавшийся в полуметре от руки чернокнижника. Сил Гвейна достало только на то, чтобы изгнать ослепляющую и сковывающую боль из тела и ума всего на одну-единственную секунду, но этого хватило, чтобы молнией схватить кинжал и твердой рукой, не знающей промахов и поражений, метнуть его в гигантскую зверюгу. Сталь по рукоять вошла в туловище кобры прямо под мордой, и она, пронзительно зашипев, словно вскрикнув от боли и обиды, кинулась к морю. Спустя мгновение ничто, кроме широкого следа на влажном от прибоя песке, не говорило о том, что только что здесь, на берегу, исполинская рептилия изготовилась для смертельного броска.

Лихой медленно, пошатываясь и явно прилагая усилия, чтобы сохранить равновесие, поднялся с земли и нетвердой, слегка петляющей походкой, словно был навеселе, подошел к брату и начал нести какую-то околесицу:

— Гвейн, это была она! Она! Что ты наделал! Её не убил я, зачем это сделал ты?! Она могла спасти тебя!

— Скорее она могла сожрать тебя… — только и смог выговорить заплетающимся языком чернокнижник, снова зависая на границе между горячкой и явью.

Лихой же был на своей волне: