Читаем Вербалайзер (сборник) полностью

Утром большой автобус — мягкие сиденья, прохладный воздух, большие окна, холодильник! в общем — не «Икарус», совсем не рыча дизельным дымом, начал недельное путешествие по иберийским просторам. Пыльный Толедо потряс эль-грековской картиной, одна картина — музей! с которой непонятно зримо высовывался головой хоронимый граф Варгас. Кордова — тихо, колокола, мечеть с полосатыми колоннами, полуметровой глубины Гвадалквивир под римлянами еще сложенным мостом, остро пахнущий псиной и химией. «Ночной зефир струит эфир. Шумит, бежит Гвадалквивир…» Чего ж он не шумит-то? — спросили у шофера. А-а, махнул тот рукой, хенералиссимо понастроил электростанций, вот воды и нет. Монетки с профилем Франко уже воспринимались как сувениры.

Автобус поднялся до середины хребта Сьерра-Невада, который надо преодолеть, чтобы попасть на юг Испании. Вниз, в пропасти, смотреть было очень страшно, поэтому Григорий слегка поснимал своей (родительской, натурально) кинокамерой (ручной подзавод, 8-мм, старье) общие виды. Водитель, желая потрясти активно кокетничавших с ним испанопочтиговорящих девиц, стал раскачивать его (автобус) вправо-влево на самом краю серпантина. Дикий всеобщий визг. Добродушная ухмылка шофера — вот он де каков! Плюс к тому в Кордове он купил себе новые джинсы, — у старых обтрепались штанины. К изумлению русских, испанский пролетарий, а кто — не богач ведь? считал новенький голубой «Rifle» сугубо рабочей одежей и мог менять ее по желанию, а не по необходимости. Испанопонимающие девки по-быстренькому выяснили предел финансовых возможностей испанского работяги: ну да, два-три раза в месяц меняю, а что вам дались эти штаны, вы-то, я вижу, их не носите? Ну да, не носим… А чего ж, удобно ведь, твои вот, мухер, ляжки вполне прилично выглядели бы в джинсах, а? Да у нас не принято… А-а, не принято… А жалко, они и снимаются быстро, ха-ха-ха! А юбки быстрее, хи-хи-хи! А сколько вы зарабатываете? Этого даже моя жена не знает, еще чего! А она работает? В смысле? Ну, кем она работает? Как это кем, она моя жена! А у нас женщины равноправны! Чтобы работать?! Ну да… А у нас равноправны — чтобы нет… И вам хватает?! Ну, не шикуем, конечно. Да и мы…

Идеалистическое восприятие жестокого мира капитала давало трещины, — так трескалась толстая корка плохого грима на лице молодящейся советской старухи после пятой — под грибочки…

Ой, девочки, девочки, посмотрите же вокруг, красиво как — это уже вмешалась переводчица.

Действительно — очень красиво. Очень. Долины у подножия хребта целиком заросли оливковыми деревьями, и, если смотреть высоко сверху, сплошной покров серебристо-зеленоватой листвы, уходящий за горизонт в солнечной дымке, казался слоем нежнейшего шелка, влажно и неглубоко дышащего по собственной прихоти, — так дышит ранним утром прибрежное море, так, впервые обнажившись и замерев, неслышно сдерживает вдох девчоночья нетроганая грудь, ожидая то ли рук, то ли губ.

Средиземное море было там, за хребтом, но ощущалось уже в Севилье, где по улицам шатались американские военные моряки с бритыми головами и небольшими ежиками волос как раз там, где у католических падре тонзура. Вдоль дорог довольно часто стояли мужички в белой одежде, торгующие апельсинами в сеточных больших мешках, неправдоподобно дешево. Ведро картошки, продаваемой бабулькой на подмосковной обочине, стоило втрое дороже. Это как же понимать? А так — апельсины ночами марокканцы через пролив на фелюгах таскают, — контрабанда… Там они вообще ничего не стоят… А чего ж они у нас-то по два с полтиной? Сколько? Четыре доллара за килограмм. Да ладно, врете — это изумлялся уже шофер — здесь четыре доллара стоит полный баркас… Вот она, эксплуатация рабочего класса — это руководитель Толик. Чьего? — это подумал (про себя) Григорий и улыбнулся саркастически. В ответ ему радостно оскалился групповой стукач.

Малага — это было уже море. Всех предупредили не покупать предлагаемые на улицах золотые украшения: во-первых, поддельные (?!); во-вторых, обратно не ввезешь — на что, спросят, купил (?!!). На улицах торговали голубыми и коричневыми (!!!) гвоздиками, свежей клубникой (начало марта!), ну и золотом. Рыбный рынок потряс не громадными мерланами, от которых можно было отрезать любой понравившийся кусок (!!!!!) и не прочей морской снедью, включая лангустов и прочих гадов морских, а полным отсутствием рыбной вони и блестящей чистотой молочно-белого кафеля.

Чуть поодаль от Малаги по направлению к Гибралтару — Коста-дель-Соль — автобус, уверенно поворачивая запыленной мордой, отыскал высокий белый отель: все как положено — пальмы, шезлонги, голубой бассейн во дворике. А вода, вода, — спрашивали, замирая от надежды, — теплая? В бассейне — двенадцать, в море — десять, — вы что, начало марта только! Жаль…

На следующий день после завтрака постояльцы гостиницы — пожилые датчане и голландцы — дивились, выскочив на балконы, идеальной крепости русского духа: многие из группы сигали с бортика в бассейн — морская же ж вода ж!