Читаем Вербалайзер (сборник) полностью

– Григ, знаешь что, – сказал вдруг из-за Ирининой спины размякший и чуть пьяный Борис, – знаешь что, давай-ка выпьем за наших жен, – они же абсолютно уверены в том, чем мы, отъехавши, занимаемся…

– Давай. Уверены, не уверены – какая разница… Я тебе, Ира, вот что скажу: это не только мы с вами, это ж и вы – с нами. И тоже – спокойно… Тоже ведь – грех, а? Любое, Ирочка, преступление, состоит только в том, что тебя застукали, только. Ну, кроме умертвия.

– Чего кроме?

– Убийства, ну изнасилования еще – это да, нельзя, никогда. А остальное – здесь что, святые есть? Вы все, девочки, такие красивые, что на Святых Вероник мало похожи.

– Почему на Вероник? – спросила Вера.

– Ну не Вероник, на Агнесс каких-нибудь, на Магдалин-то – больше…

– Ленка, ты чего молчишь, он же нас проститутками называет, – обманно сердясь, завопила Вера. – Ну как же?

– А что я, я ничего, я очень понимаю, я всегда, – застрекотала Лена, не слушавшая разговор и ждавшая просить Бориса о своем.

Посмеялись, выпили. Сидели долго. А назавтра, когда уезжали, Ира подошла к убиравшему сумки в багажник Григорию и сказала:

– Григорий, а можно я вам позвоню недели через две-три?

– Можно, конечно, а почему такой срок?

– Ну, я занята буду это время, а потом позвоню.

– Звони, Ира, звони, только зачем – я же знаю, что ты скажешь. Вот разве что ты не знаешь, что я отвечу…

– Я позвоню. Ты мне насчет греха еще расскажешь…

Любовь – как драка в темноте, – никогда не знаешь, откуда прилетит. Как будто мало было Григорию хлопот, – он в таких случаях всегда говорил, что у него слишком много имеющихся обязательств, чтобы брать на себя новые. Ира позвонила через десять дней.

– Ты меня узнал?

– Здравствуй, Ирочка, привет. Как делишки?

– Да нормально все. Я вот что…

– Да ты не мнись, чего там. Сказать что-то хочешь?

– Сказать – меньше всего как раз. Вот, звоню: раз не гожусь в Агнессы, прошусь в Магдалины.

– Слушай, Ира, Магдалина ведь тем и известна, что от греха отказалась, и я совсем не Спаситель, я из другой епархии, да и Борис… Мне будет неудобно.

– А нет Бориса, все, я ему еще тогда сказала, на даче у тебя, утром, перед тем как уезжать. Ну влюбилась, это со мной бывает, когда ты ночью уже на кухне стихи свои читал. Я запомнила сразу, вот:

Так ветер южный гладит кожу,

Так раб спешит одеть вельможу,

Боясь до срока не успеть.

Мне увлеченья слаще гнет,

Непраздной видимости знаки, —

Так пахарь вызревшие злаки

В горсти на пробу разотрет.

В свой срок.

Вот мой срок и настал, поспела. Раннее яблочко, да?

– Спасибо тебе.

– Э нет, спасибо не отделаешься, приезжай ко мне сегодня вечером, матери еще два месяца не будет, она в Голландии, в командировке.

– Ирочка, да я не могу сегодня, у меня дела всякие.

– Не ври, я же слышу, когда неправда. Подберешь меня в семь у выхода из кольцевой «Таганской», ладно?

– Ох, ладно…

– И не охай. И вот еще что… У Бродского есть такой стих:

То резкий звук меня бросает в дрожь.

Такой же звук, когда она кончает,

Хотя потом еще мычит: не трожь.

Так вот, я не чайка, ни бродская, ни чеховская, так что не волнуйся. А вот последних слов из этого стиха я тебе точно не скажу. Видишь, как я хорошо подготовилась?

– Вижу. В смысле слышу. Между прочим, Бродский любовник был никакой, и Марина его эти слова если и говорила, то, как бы это сказать, в узко предметном смысле, не про всю. Так что не обобщай, может, когда и скажешь.

– До вечера, пока.