Читаем Вера Хоружая полностью

В ее голосе было столько тревоги и душевной боли, что Надя испугалась:

— Ничего, ничего, не волнуйся, все в порядке…

— Ну вот еще… Успокаиваешь… Говори!

В это время вошла мать и бросилась обнимать Веру. Но она смотрела на них встревоженным взглядом и спрашивала:

— Что с Аней? Где Аня? Да говорите же вы!

— Цела Аня, не волнуйся, пожалуйста, — успокаивала мать. — В больнице она. Скарлатину схватила по дороге.

— Идемте к ней!

Не раздеваясь, не умываясь, в выгоревшем сарафане и в старенькой, вылинявшей голубенькой крепдешиновой кофточке, в железнодорожном пиджаке, который ей дали в Гомеле, Вера с матерью пошла в больницу.

Был уже вечер. Город погрузился в темноту. Вера долго бродила под окнами больницы, прислушиваясь, не шевельнется ли ее Анечка, не заговорит ли во сне, не кашлянет ли. Но в больнице стояла мертвая тишина, и Вера направилась домой. Мать молча шла рядом, по собственному опыту знала, что такое тревога за судьбу своего ребенка.

Утром Вера снова пошла в больницу. Но в инфекционное отделение никого не пускали. Ей разрешили лишь подойти к окну палаты, в которой лежала дочь. С замиранием сердца смотрела она на свою любимицу. Аня похудела, глаза стали большими. Толкнув мальчика, стоявшего рядом с ней у окна, и показывая на Веру, девочка сказала:

— Это же моя мама…

И только потом прильнула к окну, сплюснув свой носик, и поцеловала стекло, к которому с другой стороны припали побледневшие, потрескавшиеся на ветру губы матери.

Рязанский обком партии направил Веру в Скопинский райком партии на должность заведующей парткабинетом. Там она и проработала до 5 октября 1941 года, когда у нее родился сын.

Часами, не отрываясь, смотрела она на маленькое личико сына. Вот все, что осталось от ее дорогого Сергея. Но разве этого мало? Его жизнь продолжается в этом крохотном тельце. Пройдут годы, он вырастет таким же сильным, как отец. И пусть он будет тоже Сергеем.

Потом, когда маленький Сергей был уже далеко от нее, Вера писала в серой школьной тетрадке, зачеркивая и снова надписывая, стараясь точнее выразить свои мысли и чувства:

«Какими словами можно рассказать о наслаждении, которое охватывает, переполняет все существо, когда это маленькое создание, проголодавшееся и жалостно плачущее, нетерпеливо ища, поворачивает, крутит во все стороны головку и, как птенец, раскрывает ротик. Поймав, наконец, материнскую грудь, он жадно припадает к ней маленькими губками… Я смеюсь тогда счастливым смехом, приговариваю: «Ешь, ешь, мой сыночек! Ешь, родной мой! Видишь, какой грозный вояка! Соколеночек мой…»

Но вот удовлетворен первый голод, мой сынок откидывает головку и, глядя мне в глаза, весело улыбается и что-то воркует, воркует. Мне тогда кажется, что надо мной светит не одно, а двенадцать солнц, и я, не помня себя от счастья, крепко прижимаю его к себе и целую, целую…

Я смотрю на него, не отрывая глаз, и за маленьким личиком сыночка вырастает лицо его отца. Дорогие, незабываемые воспоминания проплывают в мыслях… Мне сладко и больно…»[21]

Фронт приближался к Рязанской области. Началась эвакуация населения. Вместе со всей, теперь уже большой семьей выехала на северо-восток и Вера Хоружая.

Остановились они в селе Усть-Буб Сивенского района Пермской области. Там ее назначили колхозным счетоводом.

«Что ж, счетовод так счетовод, — думала Вера. — Нет больших и малых дел, любое из них важно, если оно на пользу государству».

Пришлось овладевать новой специальностью на ходу. Это требовало дополнительных усилий и забот.

Канцелярия теперь стала вроде клуба. Закончив свои дела, Вера обычно брала газету и читала колхозницам, которые собирались здесь после тяжелого рабочего дня. Не только читала, но и разъясняла положение на фронтах, рассказывала о героизме воинов Советской Армии, о друзьях и врагах СССР и все сводила к одному: наша победа неминуема, враг будет уничтожен. Повеселевшие уходили из канцелярии женщины.

Мать пристально присматривалась к Вере. Заметила седые пряди на висках и сокрушенно покачала головой: как быстро изматывает жизнь ее неспокойную дочь.

Не могла Вера скрыть от матери и неизбывную тоску. На людях держалась так, что посторонний глаз и не замечал душевных страданий. Но стоило хоть на минутку остаться одной, как накатывалась какая-то горячая волна и жгла сердце, терзала, не давала покоя. Перед глазами вставал муж, каким видела его за несколько часов до смерти. В ушах звенели уверенные, бодрые слова: «Ничего, родная, мы еще поживем… Нас голыми руками не возьмешь…»

Как живая, виделась мысленному взору седая, трясущаяся старушка с воздетыми к небу в бессильном порыве руками. Набатом звучало неистовое: «Миленькие, родные, неужели бог не накажет этих зверей? Будь они трижды прокляты!»

И словно в кино, проходили эпизоды страшной трагедии…

Нет, этого видения Вера не может вынести. Она не простит себе, если не отомстит. Не только за тех, кто погиб в небольшой полесской деревушке, но и за всех других таких же невинных мучеников.