— Узбекское национальное блюдо, — бормочу полным пальцев ртом. — В казан укладываются послойно мясо, баклажаны, помидоры… Айва, морковка, картошка, капуста, чеснок, причем все крупными, очень крупными кусками. Солится, перчится, зелень обязательно… Закрывается плотно крышкой, через два часа открывается.

— И что? — уточняет Людочка.

— И съедается. — Я оглядываю пальцы. Надо было посильнее укусить. Сейчас уже неудобно снова набрасываться на них и рвать зубами. Людочка, уходи, пожалуйста, я не могу.

Встает, приставными шагами направляется к двери. Огурцы при ней, прощаются со мной, помахивая в банке смородиновыми пятернями. Я почти счастлива, сердце колотится, проталкиваясь наружу, мечтает выползти из пещеры, перелезть через забор ребер, надавать мне по морде всеми своими четырьми долями, включая желудочки. Закрываю дверь. Из своей комнаты выглядывает младший сын и осведомляется, в котором часу он отправится спать в новогоднюю ночь.

— А когда бы ты сам хотел, деточка?

— Не знаю еще, — пожимает плечами сын.

— Так и сделаем, — невпопад отвечаю я. Младший сын доволен, выкрикивает радостно:

— Не лягу спать! Не лягу спать! Ура! Ура! Ура!

Разница в возрасте между моими детьми — три года, кем-то из знаменитых педагогов она считалась оптимальной, не уверена. Когда в семье имеются два брата, невольно ожидаешь, что их будут звать как-то символично. Петр и Павел, Борис и Глеб, Кирилл и Мефодий, Гагарин и Титов. Я настаивала на том, чтобы назвать детей самыми простыми именами, так они и сделались Ванькой и Васькой, поскольку ничего проще в голову не пришло. С недавних пор старший требует называть его Иваном Григорьевичем, что объяснить нетрудно, а младший — Дольфом — это выглядит загадочно.

Неожиданно воспротивился Савин: он кричал, некрасиво дергая горлом, что не может быть его сын такой идиот, чтобы благозвучного Василия заменить неизвестно чем, собачьей кличкой, что надо больше читать, а не играть в компьютерные игры, и вот откуда все эти немецко-фашистские имена! Он даже схватил сына за шиворот с намерением потрясти, но Васька так покорно закрыл длинными ресницами ясные глазочки, что Савин детский шиворот выпустил и закрылся в туалете с газетой и журналами. Вообще, такое поведение не было характерно для мужа, уютной флегмы, и я даже какое-то время пыталась проанализировать, откуда что взялось, но потом эту затею отложила, а сегодня поутру оставила ее совсем. Не скажу, почему.

— Мама, — младший сын появляется снова, — мама, а когда дедушка подарит мне мопед?

— Когда вырастешь, деточка. — Глажу его по кудрявой голове.

— А Иван Григорьевич говорит, что дедушка мопед подарит ему, а мне никогда, — слегка ябедничает из-под руки сын, — потому что я — даун…

Возвращаюсь на кухню, какое-то время бездумно смотрю в темное стекло, вижу только свое отражение в ореоле падающего снега. Мне кажется, что, выйди я на улицу, пенопластовая крупа откажется таять на моих волосах, плечах, длинном носу и высунутом языке. Она сможет растаять только на правом, горящем ухе.

Выдвигаю высокий ящик для кастрюль. Большая корзинка простой геометрической формы. Утром мне ее вручил посыльный, мальчик-курьер, хороший парень с открытой улыбкой и чистыми ладонями бабушкиного любимца. Я удивленно расписалась в фиолетовой квитанции. Пришла в голову неоправданная мысль, что это новогодний подарок от мужа, но муж принципиально не дарит цветов, — у него принципы, не помню, какие.

Среди белых лилий с зелеными хищными стеблями и глянцевыми листьями что-то темнеет. Сильно зажмуриваю глаза, чтобы как можно крепче. Закрываю рот руками, чтобы как можно плотнее. Заставляю себя глубоко вдохнуть… и еще раз — не получается… и еще раз — не получается. Понемногу проталкиваю в ленивую трахею порциями воздух. Долго не могу взять в руки классическую «Cat-O-Nine» — «кошку», плеть-девятихвостку с хвостами из черной кожи и маленькими узелками на концах. Ею можно оставить кудрявый иероглиф на гладком бедре, можно — рваную рану, а можно снять мясо до кости.

Как Урсулу назвали Урсулой, и что произошло потом

Нефрит

Урсулина мама в детстве часто болела ангинами. В ту пору ангины было принято лечить радикально, ликвидируя миндалины. Так поступили и с Урсулиной мамой в младшем школьном возрасте. То ли этот метод действительно нехорош, то ли применили его с опозданием, но помог он мало — ангины дали неприятные осложнения. Следующий учебный год Урсулина мама, отличница и командир звездочки, пропустила — лечила пиелонефрит в трех разных городских больницах по очереди и в двух санаториях.

Проходили годы, мама Урсулы сделалась средней школьницей, потом старшей школьницей, потом студенткой, познакомилась с папой Урсулы — очень смешно познакомилась — в библиотеке. В читальном зале они в четыре руки вцепились в редкий номер «толстого» литературного журнала.

Урсулина мама совсем и забыла о своем нефрите, он ей напомнил о себе сам, когда внутриутробная Урсула впиявилась в сочную маточную стенку.