Читаем Венок усадьбам полностью

Все три брата Куракины, близкие в течение XVIII века к “малому Гатчинскому двору, при вступлении на престол Павла I были выдвинуты на высокие посты служебной деятельности. Выдающееся положение при дворе, знатность и громадное состояние содействовали тому, что каждый из них в родовых своих замках чувствовал себя маленьким феодальным властителем. Таковым казался самый богатый из них — князь Александр Борисович, впоследствии русский посол в Париже при Наполеоне, злоязычному и желчному гр. Ф.В. Ростопчину. “Il devrait etre un prince allemand chasse des etais, on une idol chez les sauvages”** (** Он должен быть германским принцем, лишенным состояния, или божком у дикарей (франц.).), — замечает он в одном из писем своих к гр. С.Р. Воронцову. “Павлином" называли его современники, имея в виду напыщенность и тщеславие князя, кичившегося своим богатством и знатностью, носившего бриллианты даже на пряжках своих туфель, но вместе с тем далеко не блиставшего умом. Лучшую характеристику ему дал Боровиковский в парадном портрете, где "бриллиантовый князь" в нарядных одеждах, при всех орденах и регалиях изображен на фоне нарисованного в глубине Михайловского замка. Князь Александр Борисович, не упустивший ни одного хорошего живописца без того, чтобы не заказать ему свой портрет, [нрзб.] запечатлевший себя на гравюре даже с пластырями и повязками после пожара на балу в доме австрийского посланника в Париже князя Шварценберга[47], конечно, все с тем же вельможным размахом отстроил себе роскошный дворец (Надеждино. — Сост.) в Саратовской губернии на берегах Сердобы, дворец, ставший сосредоточием своеобразного Куракинского княжества, едва ли уступавшего по своим размерам владениям какого-нибудь германского принца. Здесь, в живописной местности, среди холмов, поросших лесом, сочных лугов в долинах, среди привольной природы, запечатленной на акватинтах [Лиетера], возник дворец — главный корпус под куполом и два крыла, соединенные переходами, дворец, украшенный колоннами и пилястрами. В его архитектуре чувствуется огрубелый замысел хорошего мастера — ведь даже князю Куракину при всем громадном его состоянии было трудно затащить в глушь Саратовской губернии какого-нибудь архитектора в масштабе Казакова или Еготова. Однако, по-видимому, был найден остроумный выход из положения: кому-то из столичных зодчих были заказаны не только планы и чертежи, но также уцелевшая до наших дней, находящаяся ныне в Саратовском музее, модель дома, с возможной тщательностью выполненная в дереве. “Против” этой модели и вменялось в обязанность местным, уже “своим” архитекторам строить дом-дворец. Он был роскошно обставлен внутри: в спальне с альковом, по версальскому обычаю, стояла резная кровать под балдахином; в зале находились роскошные, выполненные из дерева и позолоченные торшеры; на стенах висели картины западных мастеров и фамильные портреты. В Надеждино попала даже мебель, купленная в Париже, составлявшая ранее собственность несчастной королевы Марии-Антуанетты[48]. Ее память почтил князь Куракин сооружением павильона на главной дорожке парка — небольшой одноэтажный дом с частыми окнами, разделенными пилястрами, хранил внутри мраморный бюст гильотинированной королевы Франции. Читателям русских поэтов сентиментальной школы трагическая смерть Людовика XVI, Марии-Антуанетты, принцессы Ламбалль дали законный повод к пролитию слез, к проявлению своей чувствительности. В эмигрантских кругах модными стали гравированные картины, где среди грустно склоненных деревьев помещена урна с силуэтами-тенями короля и королевы. Настроения французских аристократов-легитимистов находили отзвук и в других странах — в Англии, в Германии, особенно же в России. Здесь, в снежной гиперборейской стране, последний монарх-рыцарь[49], взявший под свою защиту мальтийский орден, во имя монархической идеи давал приют и убежище развенчанным венценосцам. Людовик XVIII со своим двором, последний польский король Станислав-Август, принцесса де Тарнет, принцесса Конде, последняя в роду, а за ними сотни других эмигрантов-аристократов находили сочувственный и радушный прием. Павел I не забыл тех приемов, что в его честь давали некогда король в Версале и принц Конде в Шантильи. Конечно, настроения монарха разделяли подданные — имя королевы Марии-Антуанетты кн. А.Б. Куракин, некогда лично ей представленный, окружил пиететом, достойным чувств лучших французских легитимистов. Внимая побуждениям растроганного сердца, возводил кн. А.Б. Куракин в своем Надеждинском уединении, скорее вынужденном, чем добровольном, беседки и павильоны, обелиски и урны в честь и память живых и умерших друзей; напыщенный и тщеславный, он при помощи живописцев Филимонова и Причетникова, специально приглашенных в Надеждино, запечатлел следы своего “чувствительного” зодчества, а гравюрами с них, снабженными соответствующими надписями-посвящениями, скорбно извещал о своих сердечных переживаниях. Немногие десятилетия, однако, унесли с собой всю эту эффектную деревянную архитектуру садов и парков. А через сто лет разорившиеся владельцы распродали в розницу земли и леса, картины и обстановку дворца, даже галерею фамильных портретов. Бесценный куракинский архив, переплетенный в сотни томов, один лишь сохранил документы и переписку, рисующие картину судеб знатного дворянского рода почти за два столетия на фоне государственных событий и бытовой обстановки.