Когда мои гости молча склонились над рисунком, я не выдержал искушения и тоже взглянул на него поверх их плеч: в лодке сидел только один человек — китаец. Повернувшись спиной к комнате, он неторопливо греб, не возмущая взмахами своих весел безукоризненно глянцевой поверхности озера…

Первым высказался торговец: повертев рисунок в руках, он безапелляционно заявил, что красная цена «этой безделицы» шиллинг; химик вообще не произнес ни слова, а медик вдруг резко обернулся и, как-то странно взглянув на меня, сказал, что я делаю ему больно.

Тут только я пришел в себя и, недоуменно опустив глаза, увидел, что в прострации судорожно вцепился в плечо медика… В гостиной повисло гробовое молчание — выждав пару минут, эксперты дружно поднялись и, кивнув на прощание, двинулись к дверям; задерживать медика я не стал…

Оставшись один, я вспомнил о каблограмме и вскрыл ее — содержание депеши меня сейчас не интересовало, просто, чтобы стряхнуть наконец наваждение, мне надо было на чем-то сосредоточиться. Каблограмма была послана из Пекина одним из знакомых Миллигана: «Вчера от сердечного приступа скоропостижно скончался Миллиган».

Переход

Джон Мадбери возвращался домой из магазинов, нагруженный рождественскими подарками. Уже минуло шесть и на улицах царила предпраздничная суета. Он был обыкновенным человеком и жил в обыкновенной квартире в пригороде с обыкновенной женой и обыкновенными детьми. Сам-то он, конечно, не считал их обыкновенными, но все остальные считали. И подарков он накупил самых обыкновенных: дешевый альбом для жены, дешевое духовое ружье для сына и тому подобное. Ему перевалило за пятьдесят, он уже облысел, служил в конторе, отличался скромностью во вкусах и привычках и не отличался твердостью во взглядах на политику и религию. Тем не менее он мнил себя положительным человеком, человеком с принципами, искренне не замечая, что эти принципы всецело определяются утренней газетой. Физически он был достаточно крепок, если не считать слабого сердца, которое, впрочем, его никогда не беспокоило. Летний отпуск он проводил, неважно играя в гольф, пока дети купались в море, а жена на берегу читала модный роман. Как большинство людей, он предавался ленивым грезам о прошлом, бесцельно расточал настоящее и строил туманные предположения — после какого-либо особо впечатляющего чтения — относительно будущего.

— Не имею ничего против вечной жизни, — говорил он, окидывая рассеянным взглядом жену и детей и тут же возвращаясь мыслями к дневным заботам, — при условии, что там лучше, чем здесь. В противном случае… — И он пожимал плечами, как человек не робкого десятка.

Он прилежно посещал церковь, но там ничто не убеждало его в том, что он причастен вечной жизни, как и ничто не вселяло надежду, что он удостоится ее в будущем. С другой стороны, ничто вне церкви не убеждало его в обратном.

— Я эволюционист, — любил он повторять в кругу глубокомысленных закадычных дружков за кружкой пива, по-видимому не слыхав, что дарвинизм вышел из моды.

Итак, Джон Мадбери шел домой, веселый и счастливый, с кипой рождественских подарков для «жены и малюток», предвкушая их пылкую радость и восторг. Накануне вечером он водил жену на «Магию» в театр для избранных, который посещали все лондонские интеллектуалы. И до сих пор пребывал в состоянии необычного возбуждения. Он шел в театр с сомнением в душе и в то же время ожидая чего-то из ряда вон выходящего.

— Это не оперетта, — предупреждал он жену, — не фарс, словом, не комедия. — А в ответ на ее вопрос, что говорят критики, поморщился, вздохнул и стал нервно поправлять галстук. Ибо любому уважающему себя обывателю не пристало разбираться в том, что говорят критики, даже если он не понимает пьесу. Поэтому Джон ответил честно: — О, они, как обычно, несут всякий вздор. Но театр каждый день полон, а это главное.

И как раз сейчас, когда он пересекал Пикадилли-серкес, чтобы поспеть на омнибус, его голова (после случайного взгляда на афишу) была полна именно этой пьесой, вернее, впечатлением от нее. Потому что она взволновала его до глубины души — тонкими умозрительными намеками, смелостью и возвышенной красотой. Разум бросался в погоню за дерзким предположением о существовании иных миров, за мыслью, что человек не один во Вселенной, всеми силами отвергал сентенцию, которую услужливо подсовывала ему память: «Наука не в состоянии постигнуть мироздание», — и в то же время восставал против возможности ее опровержения.