Потери турецкой стороны убитыми оценивались в 15 тысяч человек, что вполне возможно с учетом убитых разъяренными солдатами нескольких тысяч раненых и больных. Ничего удивительного, что Силахдар-Мехмед-ага написал: «Поражение и проигрыш — да убережет нас от них Аллах! — были преогромными, неудача такая, какой от образования (османского) государства никогда еще не случалось».

По сравнению с турецкими потери христианских войск были незначительными и составляли около 3500 убитыми и ранеными, в том числе 1300 поляков. Таким образом, они не превышали пяти процентов личного состава армии, пришедшей с помощью.

Поздним вечером Кара-Мустафа вместе со своей свитой добрался до императорского сада, в котором когда-то стоял шатер султана Сулеймана Великолепного. Здесь турки ошиблись дорогой и в темноте петляли целый час по разным тропинкам, пока наконец не зажгли единственный найденный у свиты факел и вышли на дорогу к Яварину. Другие отряды тоже блуждали в темноте в поисках дороги. Среди беглецов распространились слухи, что якобы трансильванцы, охраняющие мосты под Яварином, уничтожили переправы и отрезали дорогу к отступлению. Это еще больше увеличило панику. В действительности же гарнизоны Яварина и острова Комаром при известии о победе под Веной уничтожили мосты, а трансильванцы сохранили лояльность по отношению к туркам и отбросили нападавших, нанеся им значительный урон.

Быстро сгущавшаяся темнота вскоре прервала бой. Так как Ян Собеский еще не имел сведений о размерах победы и опасался возвращения разгромленных турок ночью, он приказал сохранять бдительность в течение всей ночи и не позволил войскам занять весь лагерь, чтобы не допустить грабежей, которые всегда вели к падению дисциплины. Войска союзников показали при этом необычайную для XVII века дисциплинированность, которой удивлялись даже турки. «Вели себя гяуры с таким благоразумием, — писал Джебеджи-Хасан-Эсири, — что совсем не нарушили своего построения и не ввязывались в грабежи, а только шли, как те мурашки, и палили из пушек и мушкетов (под конец битвы. — Л.П.). Худо бы им пришлось, если бы не двигались с такой осторожностью!.. Ночь ту до самого восхода солнца провела их конница на конях, а пехота простояла на ногах»^{84}.

Турецкое донесение подтвердил и генерал Контский: «Люди ночевали после боя за лагерем в замечательном порядке», — писал он. По мнению Силахдар-Мехмед-аги, союзники вообще не беспокоились о преследовании побежденных турок. Это подтверждает и польский источник: «Лишь на следующий день легкие хоругви конницы устремились за неприятелем»^{85}.

Обрадованный одержанной победой, но и очень сильно утомленный горячим и драматичным днем, Ян III еще вечером осмотрел шатер великого визиря, куда его привел взятый в плен Ахмед-Оглу-паша, после чего с королевичем Якубом устроился на ночлег под огромным дубом среди баварских солдат.

Исторический день 12 сентября 1683 года подошел к концу. Комментируя 250 лет спустя ход венской операции, выдающийся военный историк, генерал Мариан Кукель, писал: «Такое проведение операции и битвы было, несомненно, делом чрезвычайно искусным, проявлением военного гения в наивысшей степени»^{86}.

Один из величайших европейских теоретиков военного дела, прусский генерал Карл фон Клаузевиц, отнес Собеского к числу наиболее выдающихся полководцев всех времен. «Нет ни одной карьеры полководца, которая в большей степени изобиловала бы примерами блестящей отваги и достойной восхищения стойкости, как карьера Собеского», — утверждал он^{87}.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

В понедельник 13 сентября на рассвете воздух потряс страшный грохот, подняв на ноги все войско. Вскоре оказалось, что это «какой-то бездельник поджег порох турок, чей мощный табор стоял на площади». Когда оказалось, что турки спаслись бегством и уже далеко, все бросились грабить захваченный лагерь. К победоносным воинам присоединились жители Вены и прилегающих селений, жаждавшие вознаградить себя за долгие дни тяжелых переживаний во время осады, голод, болезни, а часто и потерю всего имущества. Дисциплина упала, а прежние союзники, освободители и освобожденные, затевали между собой драки за трофеи, без колебаний прибегая иногда и к оружию. «Не один стал паном», — писал потом король о результатах разграбления турецкого лагеря, хотя многие солдаты, часто по легкомыслию, а челядь из опасений, чтобы у них не забрали добычу, распродали за бесценок множество ценностей венским купцам^{88}. Австрийцам досталась вся трофейная артиллерия.

С первого же дня после выигранного сражения между союзниками начались ссоры, постепенно перераставшие в острейший антагонизм. Но пока счастливый Ян III писал Марысеньке: