— В Титовку нынче не ходи. А вот в Гнильское можно… Бабка там одна живет, дряхлая, почитай лет девяносто. Травы знает, от порчи заговаривает. Поговори с ней.

— А до Гнильского далеко?

— Куда там далеко! Гнильское, почитай, отсюда видать. Выйдешь за калитку и прямком через луг.

— А как зовут бабку?

— Ильинична. До пекарни дойдешь — второй дом, да там ее каждый знает.

Семен Маркович вышел за калитку. Похоже, день собирался жаркий, парило сильно, хотя пока и не распогодилось. С середины поля отчетливо было видно Гнильское — домов двадцать, выстроившихся в ряд. Мимо них по дороге ехал трактор, и дома пропадали в поднимаемой им пыли.

Тонконогая девчонка, качающаяся на привязанной к дереву тарзанке, указала ему на дом бабки Ильиничны.

— Вы запойный? К ней часто запойные ходят! — крикнула она, повисая вниз головой.

Дубровин вошел на веранду, где на мокрой тряпке во множестве стояли тапки, галоши, сапоги.

— Есть дома кто? Хозяева! — окликнул Семен Маркович. Никто ему не ответил, и он, приподняв марлевую занавеску от мух, заглянул в комнату.

Бабка Ильинична и ее семидесятилетняя дочь Алена сидели на диване и, положив набухшие руки на колени, смотрели телесериал. У Ильиничны на носу были очки с замотанной лейкопластырем дужкой. Она была в теплой поддевке без рукавов, наброшенной поверх ситцевого халата, и шерстяных носках.

Перед женщинами на табурете лежала резиновая мухобойка на длинной деревянной ручке, а рядом, на полу у дивана, стояла большая миска с перезревшей клубникой.

Дубровин слегка озадачился. Он представлял себе деревенскую ведунью совсем иначе — в покосившейся баньке с подвешенными к потолку пучками лечебных трав, шепчущую себе под нос заговоры.

Семен Маркович кашлянул, привлекая внимание старушек:

— Здравствуй, Ильинична, а я к тебе.

— Подожди, пока кино кончится, — ворчливо сказала старуха, покосившись на него из-под очков.

— Я лучше на улице подожду, — сказал Дубровин, смотревший исключительно политические программы и те передачи, которые делали его друзья с телевидения.

— Где хошь! — согласилась Ильинична. Дубровин обогнул дом. За огородом с затянутыми пленкой тепличками он увидел баньку, а за банькой выглядывал угол маленького, сколоченного из старых досок сарайчика.

Рядом послышался хриплый лай. У ржавой железной бочки сидела лохматая дворняга и, склонив голову, изучающе смотрела на Семена Марковича. Дубровин увидел, что по носу пса ползет блоха, и поморщился. Это же надо так запустить собаку!

Дворняга вдруг завиляла хвостом и попробовала поставить передние лапы Семену Марковичу на колено, но тот брезгливо отодвинулся.

— А ну пошел! — закричал он на пса и отправился в глубь огорода.

Семен Маркович прошел мимо баньки и заглянул в пыльное окошко сараюшки. Там ничего не было видно — какие-то тряпки, черенок от лопаты, банки.

Просто из любопытства Семен Маркович дернул покосившуюся дверь и шагнул внутрь. Непонятного происхождения липкий страх вновь охватил его, сжал тисками сердце. Дверь вдруг сама собой захлопнулась за его спиной. Во дворе прерывисто завыла собака.

Дубровин попятился и словно в полубреду увидел, как из стены навстречу ему шагнул бородатый мужик в красной рубахе. На лбу у него горел единственный, как у циклопа, желтый пронзительный глаз.

— Вы кто? — срывающимся голосом прошептал Дубровин. — Я к Ильиничне!

— Ты ко мне, мой шарик, — с усилием подбирая слова, просипел мужик и шагнул ближе, протягивая руки.

А еще через мгновение полыхнул яркий взрыв, уничтоживший и сарай, и баньку, и два шара майстрюка. Бомба по имени Семен Маркович Дубровин выполнила свое предназначение.

Со злобным шипением уцелевший шар майстрюка, похожий на ком слизи, взметнулся в небо и исчез.

Дворняга выскочила из-за бочки и, поджав хвост, подбежала к месту взрыва, где земля на двадцать шагов вокруг спеклась, сделалась скользкой и блестящей. Пес сел на задние лапы и сосредоточился.

Вскоре покосившийся сарай и банька возникли из небытия на прежнем месте, но только уже без Семена Марковича и майстрюка. Пес внимательно осмотрел постройки, сверяя, насколько они схожи с оригиналом, остался доволен и исчез.

А выскочившие из дома на шум бабка Ильинична и ее дочь Алена только и сообразили, что посетитель, уходя, зачем-то пнул железное корыто и опрокинул бочку с дождевой водой.

— Ишь, прохиндей! Подождать не мог. Пьяная твоя душа, чтоб тебя разорвало! — в сердцах сказала бабка Алена, выглядывая за калитку.

Глава XXII

Черный камень

Корсаков и Бурьин поднялись на рассвете и, крадучись, чтобы не разбудить потомка двух ханов и одного эмира, вышли из домика. Чингиз Тамерланович неподвижно лежал на раскладушке, сладко посвистывая носом. Похоже было, что старика не разбудит даже выстрел из пушки.