Читаем «Великий Вавилон» полностью

Порядки в «Великом Вавилоне» были соответствующие. Главными правилами политики отеля были сдержанность, невмешательство в дела клиентов, тишина, неброскость и отстраненность от внешнего мира. Это был как бы замок-невидимка. Никакая яркая золотая надпись не украшала его крышу, на дверях парадного не было ни одной, даже самой скромной вывески. Вы поворачивали со Стрэнда в маленький переулок, видели перед собой простое коричневое здание с двойной распашной дверью красного дерева и швейцарами с каждой ее стороны, дверь беззвучно отворялась, вы входили — и оказывались во владениях Феликса. Если вы имели намерение там остановиться — вы или ваш слуга подавали вашу визитную карточку мисс Спенсер и ни в коем случае не интересовались условиями пребывания в этом удивительном месте — в «Великом Вавилоне» было не принято говорить о ценах; они были громадные, но о них не упоминали. По окончании срока вашего пребывания клерк представлял счет, краткий, без всяких ненужных подробностей, и вы беспрекословно по нему расплачивались. С вами обращались величаво-вежливо. Никто изначально не приглашал вас приезжать, и никто не выражал надежды на ваше возвращение. «Великий Вавилон» был гораздо выше подобных уловок: он побеждал конкуренцию, игнорируя ее, и потому был всегда почти полон, вне зависимости от сезона.

Если и было что-либо, что могло особенно оскорбить «Великий Вавилон», так сказать, заставить его «взъерошить шерсть», — так это когда его сравнивали с американским отелем или принимали за американский отель. В «Великом Вавилоне» были решительно против американских традиций есть, пить и жить, пить в особенности. Раздражение, охватившее Жюля, когда мистер Теодор Раксоль попросил у него «Ангельский поцелуй», становится, таким образом, вполне понятным.

— С мистером Теодором Раксолем есть кто-нибудь еще? — поинтересовался метрдотель, продолжая разговор с мисс Спенсер и при этом презрительно чеканя каждый слог имени врага.

— Мисс Раксоль, она проживает в номере сто одиннадцатом, — последовал ответ.

Жюль помолчал, поглаживая свой левый бакенбард, лежавший на ослепительно-белом воротничке сорочки.

— Где? — переспросил он с особым ударением.

— В номере сто одиннадцатом. Я ничего не могла сделать. На этом этаже не было больше ни одного свободного номера с ванной и уборной, — виноватым тоном и даже заискивающе пояснила мисс Спенсер.

— Почему же вы не сказали мистеру Теодору Раксолю, что в отеле нет для них мест?

— Потому что Вавка был поблизости.

Только троим могла прийти в голову крамольная идея превратить имя своего почтенного патрона мистера Феликса Вавилона в игривое и непочтительное прозвище «Вавка». Этой троицей были Жюль, мисс Спенсер и Рокко. Изобрел «Вавку» Жюль — ни у кого другого не хватило бы на это ни смелости, ни находчивости.

— Лучше позаботьтесь, чтобы мисс Раксоль нынче же переменила комнату, — сказал, еще немного помолчав, метрдотель. — Впрочем, погодите, предоставьте это мне, уж я все устрою. Оревуар! Без трех минут восемь, сегодня я беру столовую на себя.

И Жюль удалился в задумчивости, потирая свои красивые белые руки особенным, свойственным ему одному, странным кругообразным движением, которое всегда свидетельствовало о том, что происходит что-то неладное.

Ровно в восемь часов в огромной столовой, безукоризненно-роскошном белом с золотом зале, был подан обед. За маленьким столиком у одного из окон в одиночестве сидела девушка. Платье ее напоминало о Париже, но лицо ясно говорило — Нью-Йорк. Это было спокойно-властное, обворожительное лицо, лицо женщины, привыкшей всегда делать что́ ей вздумается, когда вздумается и как вздумается, лицо женщины, научившей не один десяток молодых людей истинному искусству состоять на побегушках и с рождения избалованной бесконечной отцовской любовью, воспринимавшей себя как некое женское подобие императора Всероссийского. Такие женщины рождаются только в Америке и достигают своего полного расцвета только в Европе, которую считают материком, специально созданным для их развлечений.

Девушка у окна неодобрительно просмотрела меню обеда. Потом обвела глазами столовую, одобрила публику, но зал нашла довольно тесным и некрасивым. Потом взглянула в окно и решила, что хотя Темза в сумерки и «ничего себе», но ей далеко до Гудзона, на берегу которого ее отец построил загородный коттедж за сто тысяч долларов. Затем она снова вернулась к меню и, надув хорошенькие губки, пришла к окончательному заключению, что есть нечего.

— Очень сожалею, что заставил тебя ждать, Нелла.

Это был мистер Раксоль, неустрашимый миллионер, отважившийся попросить «Ангельский поцелуй» в курительной «Великого Вавилона». Нелла — ее настоящее имя было Элен — улыбнулась отцу.

— Ты ведь всегда опаздываешь, папочка, — сказала она.

— Только в свободное время. А поесть что-нибудь найдется?

— Ничего, — кратко ответила обожаемая дочь.

— Ну давай хоть что-нибудь, все равно. Я голоден. Никогда не бываешь таким голодным, как во время безделья, — заметил любящий отец.