Кузмищев между тем приказал тут же, в западном углу темницы, копать могилу. Работа пошла быстро.

Морозова, придя в себя, стала, сколько умела, отпевать сестру. Ей помогала Акинфеюшка.

Глухо раздавались по подземелью, смешиваясь с ударами заступа и рыданиями, потрясающие душу возглашения: «Житейское море, воздвизаемое зря напастей бурею… иде же несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная… Со святыми упокой… и сотвори ей вечную память…»
Яма готова. Около умершей расстилают рогожу. Морозова и Акинфеюшка кладут труп на рогожу и в последний раз закрывают лицо мертвой.

У Кузмищева дрогнула свеча в руке, когда палачи свалили в яму труп и стали валить в яму землю… Завалили и ногами утоптали… Кузмищев торопился уходить, точно его гнало что отсюда.

Снова исчез свет из подземелья, снова завизжали запоры у дверей, и все затем смолкло…

XX. Неудачное посольство

Княгиня Урусова умерла 11 сентября 1675 года. Зарыли же ее 14-го числа, в день Воздвижения честного Животворящего Креста Христова. Три яблочка, принесенные в этот день сторожем узницам, остались несъеденными.

Ввиду предстоящего переезда на зиму из коломенского дворца в кремлевский Алексей Михайлович в последний раз тешился купанием стольников в холодной воде коломенского пруда, когда Кузмищев явился к нему с известием о смерти Урусовой.

Уж все провинившиеся стольники были выкупаны, когда к царскому выходному крыльцу подошел этот вестник смерти. Он усердно делал земные поклоны, словно бы это было перед иконой, как вдруг маленький царевич, Петрушенька-светик, будущий царь Петр Алексеевич, бывший тогда уже по четвертому году, соскочив с колен отца, сидя на которых он забавлялся золотым наперсным крестом своего родителя, стремительно бросился к Кузмищеву, схватил его за рукав и стал тащить к пруду.

– Иди, иди, тебя топить будут, – лепетал маленький царевич.

Подьячий, оторопелый, смущенный и присутствием царя с вельможами, и этими странными словами царевича, стоял как истукан, не зная, как ступить, что подумать, куда повернуться; а Алексей Михайлович, видя его смущение и усилия его баловня, «вора Петрушеньки», затащить подьячего в пруд, добродушно смеялся.

– Ай да царевич, ай да Петрушенька! Знает свое дело, – весело говорил он.

Царевич между тем, видя, что неповоротливый подьячий не двигается, бросился к отцу и повис у него на руке.

– Батя, батя! Вели утопить его! Вели! – лепетал царственный ребенок.

Алексей Михайлович закатился самым искренним смехом. За ним почтительно хихикали и бояре, любуясь сорванцом царевичем.

– Ах ты, вор Петрушенька! – смеялся Тишайший. – Да он, чу, не стольник, что его купать!

– Нет, батя, утопи его! – настаивал ребенок.

Дело в том, что маленький царевич смешивал слова «купать» и «топить». В его детской умненькой головенке засела мысль, что эти два понятия и действия, «купать» и «топить», однозначащи, тождественны, что «топить» – значит только «дольше купать». И это понятие сложилось в его своеобразной головенке тоже своеобразным, самым оригинальным путем… Живя летом с родителем в Коломенском, он каждое утро видел, как батя купает стольников. Маленькому царевичу это придворное занятие казалось самым веселым из всего, что он видел вокруг себя во дворце. Он так пристрастился к этим купаниям, что постоянно присутствовал при них и несказанно радовался и хохотал, хлопая ручонками, когда какой-нибудь бородатый стольник отчаянно барахтался в воде, путаясь в полах широкого и долгополого кафтана, и подчас захлебывался водой. Мало того, крошка царевич едва замечал вновь приходившего стольника, запоздавшего к смотру, как уже сам подбегал к нему, хватал за рукав и тащил к пруду, говоря: «Иди, тебя топить будут». И бояр, и царя это несказанно тешило. Нравилось это и самим купаемым стольникам, что вот-де их сам царевич-крошка купает.