Читаем Великий раскол полностью

– Он легонький, худ гораздо, ему не тяжело, – пояснил Симеон.

– Ах! А князь Трубецкой, Алексей Никитич, с земли не может подняться… ах!

– Тучен он и стар гораздо…

– Ево поднимают князь Юрье Ромодановской да Ртищев Федор… ах, подняли! Подняли! Государь батюшка смеется… руку жалует…

Царевна вспомнила, что она отвлекается от «урка», и зарделась… потом отвернулась от окна, чтоб не соблазняться «кувырканьями» бояр.

Симеон Полоцкий понял это.

– А коликогуба есть арифметикия, царевна Премудрость? – с ласковою улыбкою спросил он.

– Арифметикия есть сугуба.

– Изрядно… А каково есть арифметикиино первой части последствие?

– Арифметикиино последствие гласит сице:

– Оптиме! Сугубо и трегубо! Оптиме! – поощрял учитель.

Царевна вдруг засмеялась, да так детски искренно и звонко, что даже Алексей Михайлович, занятый важным государственным делом, счетом земных поклонов своих бояр и других сановников, оглянулся на терем царевны и добродушно улыбнулся…

– Батюшка государь сюда смотрит и смеется, – сказала царевна и быстро спряталась за полог, словно вспугнутая птичка.

– Великий государь любит тебя, царевна, паче всех, – серьезно заметил Полоцкий.

– А я, ах, я батюшку государя таково крепко люблю, таково крепко!.. А однова он говорил мне, что когда ево царевичем заставляли уроки учить, так повсядень велели прочитовать «Похвалу розге»… А «Похвала розге», батюшка сказывал, такова:

Она снова засмеялась… Симеон, позвякивая четками, ласково смотрел на нее и улыбался…

– А дальше батюшка сказывал тако:

– Ныне сему не учат, – заметил Симеон, когда царевна кончила.

– А комидийным действам учат? – наивно спросила юная царевна. – Ах, как оные действа хороши, зело хороши!

Симеон Полоцкий скромно потупился, и даже немножко как бы румянец показался на его бледном, бесцветном лице.

– А ты, царевна, видела их? – спросил он, немного подумав.

– Одним глазком видела, когда у батюшки в палатах оные действа показывали… Я из-за полога смотрела… Таково хорошо!.. Выходит это Навуходоносор, царь гордый такой, страшный, и с ним боярин Амир, и боярин Зардан, и слуги, и воины… А лицедей и говорит государю-батюшке:

Бесцветное лицо монаха расцвело, глаза были необыкновенно светлы, губы подергивались…

– Память-то какова у тебя, царевна Премудрость, золотая! Воистину золотая! – радостно бормотал он, не спуская глаз с раскрасневшегося личика девушки.

– А как весело было, когда были ликовствования и на поле Деире, когда Навуходоносор царь велел гудцам трубить и пискать… Ах, таково хорошо! И болван злат, идол Навуходоносоров, и пещь огненная, и три отрока в пещи, и ангел… Ах, как они, бедненьки, отроки-те, не сгорели в пещи!

– Ангел не попустил…

– Да, ангел, точно… Я так и замерла, за полог уцепившись, мало со страху не крикнула, да няня назад оттащила меня силком… Я так и расплакалась об отроках…

– Да оно так только, царевна-матушка, одно лицедейство… Отрокам не горячо было в пещи, – успокаивал свою ученицу Симеон, довольный в душе эффектом своей пьесы, – то комидийное действо, а не самосущее.

– А все страшно… Я после таково возрадовалась, когда на другой день увидала в окно, что отроки живы и здравы были… Одного я знаю, он истопников сын Митя…

Юная царевна совсем разболталась, а Симеон, польщенный ею, только улыбался.

– А потом лицедей и говорит, – снова восхищалась царевна, – говорит таково красно и кланяется государю-батюшке и боярам: