Никто из присутствующих вообще не понял, что происходит. Какой парламент? И где, собственно, переворот?

Фрунзе же горячо поблагодарив членов съезда за поддержку с трудом сдерживал улыбку. Его просто распирало от переполняющих его чувств.

«Получилось! Получилось!» – вопил он мысленно.

Значение этого шага трудно было переоценить.

В свое время руководство большевиков убрало общесоюзный, постоянно действующий совет не просто так. В первую очередь потому, что партийное руководство стало оказываться слишком часто в клинче с Петросоветом. И, по сути, стал вопрос о власти. Кому она принадлежит? Советам или партии?

И восстание Кронштадтских моряков было лишь одним из проявлений этого противостояния. Косвенным. Но именно они провозгласили такой опасный для Ленина и команды лозунг: «Власть Советам, а не партиям!» Что было продолжением и развитием более старого лозунга: «Советы без большевиков», так как оно было, по сути, направлено против большевиков.

Восстание подавили.

Но «осадочек остался». И в самые сжатые сроки постарались девальвировать Петросовет, низведя его до совершенно декоративной функции регионального представительства. Заодно укрепляя и расширяя партию, через «партийные призывы» и слияния под «соусом» большевиков разных союзных им партий и фракций в единую силу. Само собой, для борьбы с единым врагом, ради которого требовалось объединить усилия.

В оригинальной истории победила партия.

Но Фрунзе прекрасно знал о трагедии «партийных функционеров», которая уже сейчас была остра. После же 1953 года же встала в полный рост, фактически став той силой, которая Союз и уничтожила, сожрав изнутри, как ржа. Поэтому он считал крайне важным ограничить власть партийного руководства, сместив акцент на собственно государственные органы. Чтобы глава правительства был главой правительства, а не мальчиком на побегушках у генерального секретаря партии.

При создании парламента или как там они его назовут, он хотел решительно настаивать на двух ключевых моментах. Во-первых, исключительно одномандатных округах. Во-вторых, на мажоритарной системе выборов с принципом относительного большинства. Это были очень важным моменты, которые позволили бы в последствии расчленить ВКП(б) на две равнодействующие партии. Ну и поддерживать некую конкуренцию и равновесие между ними[41]. Кроме того, мандат, полученный депутатом по системе мажоритарных выборов делают его независимым от партии. Он даже может выйти из нее или баллотироваться, будучи беспартийным. Что также ослабляло партийную роль и влияние. Что вкупе должно было стать важной защитой от синдрома «партийного функционера».

Но это – дело будущего. Возможно далекого будущего. Кто знает, как повернется история? Ему остается лишь ловить момент и осторожными тычками корректировать траекторию огромного тела.

А переворот?

А зачем ему переворот?

Он и так, в спокойном порядке постарается все перестроить. Без излишних потрясений и пустых глупостей. В отличие от оригинального Фрунзе, человек, вселившийся в него был убежден – ни одна революция еще никого до добра не довела. Оставляя после себя только разруху и беды.

В теорию же революции как смены общественно-экономической формации он не верил. Потому что такие тектонические сдвиги происходят не постановлениями большинства, пением интернационала или винтовочной пальбой, а изменением образа мысли и хозяйствования широких слоев общества. А это долгие годы. Десятилетия, если не столетия.

Так что он, среди прочего, и не считал разумным устанавливать диктатуру. Зачем? Фактическая власть у него и так есть в руках. Во всяком случае ее было достаточно. А дальше? Дальше он хотел потихоньку трансформировать политическую систему Союза так, чтобы она обрела человеческий облик. И лишнюю бравурную шумиху ради этого он не видел смысла разводить.

Лихой романтизм революционного хаоса должен был уйти в прошлое. Стать сказкой. Заместившись как можно более продуманным и гармоничным государственным аппаратом. При этому нужно понимать, что Фрунзе считал парламентскую республику самой горькой и бессмысленной ее формой. В целом. Но в текущей ситуации это был тот самый инструмент, который открывал огромные возможности. Вот прямо здесь и сейчас. Поэтому он за него и ухватился. Слишком уж он был удобен для манипуляций.

А потом?

Потом будет потом.

И слона надо есть маленькими кусочками, чтобы не подавиться…

Эпилог

1927 год, декабрь, 26. Москва

Михаил Васильевич проснулся чуть за полночь.

Было темно и тихо. За окном шел снег.

Жена находилась в роддоме, находясь на сносях.

Дети у матери, то есть, у своей бабушки.

В квартире же должен быть только он один. Во всяком случае он был в этом уверен. Однако какое-то необъяснимое чувство тревоги заставило его проснуться. Настолько сильное, что он едва обуздал желание резко вскочить на ноги и перекатом постараться уйти в сторону.

Вместо этого он, стараясь шевелиться как можно плавней, повернулся в сторону окна. Того, что он оставлял приоткрытым для проветривания.

Но оказалось поздно.