Читаем Великий князь полностью

Место, куда пригнали жалкие ошметки ногаев и самого Еналея Табан-мурзу, было ему очень хорошо знакомо. Ведь двенадцать лет назад именно рядом с деревенькой Судбищи[86] он в одночасье стал самым главным в своем племени – после того как прежнего вождя насадили на боевую рогатину. Конечно, новому мурзе пришлось позаботиться и о наследниках своего старшего брата… Но всех он не убил, нет. Как можно, родную-то кровь?

Щелк. Сш-шлеп!

– Стой, псы басурманские!

Поглядев на «погонщиков», с чьих плеток на землю падали тягучие капли свежей крови, племенной вождь не выдержал и тихо прошипел страшное богохульство. Ибо, в отличие от освобожденного ясыря, их гнали пешком и без малейшего милосердия, устилая дорогу мертвыми степняками, брошенными на поживу шакалам и воронью. Две сотни нукеров выжили после битвы и вышли в путь скорби, две сотни! А дошли шесть неполных десятков…

– Сесть! Вы четверо, взяли вот это корыто и вон туда, за водой. Бегом!..

Конечно, самого Еналея и его близких родичей это не коснулось. Да, с них ободрали все ценное, и те же кони, на которых они проделали свой путь, отныне им не принадлежат, но все же знатность полоняника уважили, позволив поберечь силы. Ведь если он умрет, то с кем говорить о выкупе? Оглядев воинское становище перед тем как покинуть седло, мурза горестно вздохнул и покачал головой, сетуя на несправедливость судьбы. Чем он так прогневал небо? Если бы только знать, что этой весной урусы перекрыли Муравский шлях[87] столь тяжкими силами, то он бы попытал удачи на литовских окраинах!..

– Быстрее топай!

Не выдержав постоянных насмешек и толчков в спину, племянник Багаутдин зарычал, словно молодой пардус, и за малым не бросился на обидчика, который в ответ лишь приглашающе поманил его к себе. Плеткой.

– Сидеть тихо, если что надо – говорите страже, а она решит, удоволить просьбишку или нет. По мне, так вам бы всем головы снести, но мы же люди гостеприимные, так что сначала накормим-напоим…

Задернув полог большого шатра за пленниками, конвоиры разразились весьма обидным смехом, а ногайский племенной вождь тем временем обнаружил, что не один он прогневал небо. Хорошо знакомый ему Темирбек Дышек-мурза, лоб и половина лица которого были скрыты чистой повязкой, и с дюжину карачеев и имельдеши[88] с многочисленными синяками и мелкими порезами встретили собрата по несчастью вежливыми словами и чашей, полной освежающего кумыса. Посочувствовали горю, рассказали, как сами оказались в неволе…

– На все воля Милостивого и Милосердного![89]

А следующие три дня можно было описать всего тремя словами: тревожная неопределенность и скука. До того тягучая и тоскливая, что даже прибытие давнего врага степи князя Воротынского с его царственным учеником обитатели шатра восприняли чуть ли не с улыбками. Наконец-то все прояснится! Хотя, конечно, этот вопрос интересовал не всех. У Темирбека, к примеру, так сильно болела голова, что он и сидеть-то толком не мог. А у самого Еналея воспалились раны на ногах, оставшиеся от кнута (вернее сказать, его граненого наконечника), и он старательно отгонял от себя мысль о смерти.

– Ну что, тати ногайские, кого тут добить, чтобы не мучился?

Коренастый воин в черненом бахтерце присмотрелся к пленникам, слегка нахмурился и недовольно покачал головой, после чего отправил куда-то вестового. Терпеливо его дождался, развлекая пленников рассказами о разнообразных видах казней и мучительных пыток, затем выслушал неслышимое для степной знати повеление и вновь недовольно насупился.

– Эй ты! Сам идти можешь? Чтоб тебя, крапивное семя!..

Неизвестно, что именно придумал бы столь много знающий о ремесле ката воин, если бы двое приближенных Дышек-мурзы не подхватили его с двух сторон, подав второму степному князю очень хорошую мысль. То есть даже не мысль, а целую идею – внезапно «ослабев» и едва не завалившись ничком, он повис на руках племянника и последнего из сотников, выживших в недавнем бою.

– И этот туда же! Черт с вами, тащите.

Проделав относительно короткий путь (пленники, как и командиры порубежных полков, располагались строго в середке воинского стана), побитые жизнью и русскими саблями номады подошли к вытянувшимся в длинный ряд большим, можно сказать ханского размера, шатрам непривычного вида. Во-первых, они были сшиты из обычной парусины, а во-вторых, на каждом был намалеван большой ярко-красный крест.

– Джироламка Фракастов, говорено ли было тебе, что в державе отца моего повсеместно запрещено прижигать раны каленым железом, а также лить в них кипящее масло?

Встав рядом с крайним шатром и совсем недалеко от группы юношей в дорогих одеждах, ногайский ясырь стал невольным свидетелем… вернее, даже слушателем, того, как старший из царевичей царства Московского смывает кровь со своих холеных рук, попутно изливая гнев на низенького толстяка в заляпанном бурыми пятнами фартуке.

– La loro maesna…[90]

– Ты на русской земле, и говорить должен не как удобно тебе, холопу царскому, а как понятнее воям пораненным!