— Он не будет! — Люсиль села на край кровати и крепко взяла Габриэллу за руку. — Теперь слушай. Ты трудилась много месяцев. Ты сбросила лишний вес. Твои волосы прекрасны. Брови — что надо. Ты самая настоящая молодая леди, Габриэлла. Восхитительная! Ты должна была уверенной в себе.

— Но я боюсь.

— Не верю этому. Ты? Да что в тебе такого, из-за чего надо переживать? Послушай, моя дорогая, за эти последние месяцы я тебя узнала достаточно хорошо. За твоей внешней неуверенностью скрывается очень жестокая молодая леди. Я ни на йоту не верю тому, что ты чего-нибудь боишься.

Она поднялась и села прямо, все еще жалкая и робкая.

— Да, я боюсь.

— Чепуха. А теперь беги и вымой лицо. А потом поедем. Мы уже опоздали.

— Я и в самом деле выгляжу хорошенькой? — прошептала она нервно.

Бабушка обняла ее и, улыбнувшись и с любовью погладив ее волосы, сказала:

— Ты выглядишь очаровательной. Поторопись.

Габриэлла пошла в ванную комнату и привела себя в порядок. Она посмотрела в зеркало и не поверила в то, что выглядит привлекательной. Однако она больше не стыдилась своего отражения.

Поднимаясь в лифте дома Уан-Бикман-плейс, она твердила себе: надо быть сильной, не показывать, что нервничаешь, нельзя ронять ни своего, ни бабушкиного достоинства в присутствии дяди Дрю.

Лифт остановился, и лифтер открыл дверь. Они вышли из него в небольшое фойе с мраморным полом, где на великолепном подвесном столике в китайской вазе стояла ветка живых цветов. На двери в квартиру висел венок из падуба.

— Счастливого Рождества, — пробормотала она про себя пожелание, когда бабушка позвонила в дверь.

Дворецкий отворил дверь, и они вступили в просторную, украшенную французским фонарем восемнадцатого века прихожую, из которой наверх вела красивая лестница. Позади нее, в гостиной, стояли гости с коктейлями в руках, а двое детей Дэвидов с обоими сыновьями Дрю и Милли разглядывали нарядную елку.

Люсиль взяла Габриэллу за руку и шепнула:

— Мужайся! — Они вошли в гостиную. Габриэлла увидела, как дядя Дрю направился к ней, с широкой улыбкой на лице.

— Мама! С Рождеством. — И он поцеловал Люсиль, а затем обернулся к Габриэлле и воскликнул: — Это правда! Ты превратилась в лебедя.

Он поцеловал ее в щеку. Ей хотелось укусить его.

Милли удалось оставаться трезвой в течение всего обеда благодаря тому, что она разбавляла вино водой. Она стала часто выпивать после рождения своего первенца — Джорджа, когда узнала, что в то время, пока она была беременна, Дрю спал с женой одного из своих лучших друзей. Ее не удивила его неверность. Она знала его характер. Однако, вопреки подсознательному ожиданию этого, измена причинила ей боль. И Милли пристрастилась к алкоголю, чтобы ее заглушить. Так уж повелось, что чем больше пила Милли, тем больше распоясывался Дрю. Ко времени рождения второго сына, Эндрю, в 1931 году, их брак почти распался, остались только подозрительность и враждебность. Они продолжали жить вместе только из-за детей. В моменты своих пьяных размышлений она удивлялась, как это ее угораздило влюбиться в такого мерзавца.

После обеда вся компания из столовой вернулась к елке, под которой лежали подарки. Джорджа и Эндрю Декстер там ожидали замечательные игрушки, для Аллена Дэвид была приготовлена новая бейсбольная перчатка, для Глории Дэвид — книги… Габриэлла увидела конверт со своим именем, но не торопилась его брать, она ждала, когда другие откроют пакеты с подарками. «Габриэлле от дяди Дрю и тети Милли».

Когда она его взяла, Дрю подошел к ней.

— Габриэлла, — сказал он мягко. — Я знаю, что не все в отношениях между нами было правильным. Думаю, это поможет их наладить.

«Дьявол говорит мягко», — подумала она, открывая конверт. Там лежал чек на ее имя. Ее глаза округлились, когда она увидела сумму. Двадцать пять тысяч долларов!

Медленно она разорвала чек в клочья и бросила их в лицо своему удивленному дяде.

— Меня нельзя купить, — проговорила она.

Покидая их апартаменты, она услышала дядин рев:

— Ты — жирная свинья!

Часть IX

Крах иллюзий

1936

Глава 42

Полковник Фаусто Спада свалил свой двухмоторный истребитель «капрони» в пике и направил его на холм, с которого по нему стрелял эфиопский солдат. Он навел на него визир пулеметного прицела. Человек был высокого роста и, как все эфиопские солдаты, не исключая и элитную императорскую гвардию, ходил босиком. Вот он бросил винтовку и побежал к перелеску. Палец Фаусто лежал на кнопке огня. «Бедолага готов, — подумал он. — Такой же дохлый, как и сотни других эфиопов, которых я перебил за несколько последних месяцев».

Смерть дождем лилась с небес на черных дикарей, многие из которых до вторжения армии Муссолини в горное африканское королевство прошлой осенью, в октябре 1935 года, не видели даже колеса, не то чтобы самолета.

И когда он уже был готов нажать на кнопку, эфиоп остановился и, повернувшись к нему лицом, пристально смотрел на приближающийся тяжело гудящий самолет.

«Этот ублюдок бросает мне вызов! — подумал Фаусто. — Он плюет на меня, этот черный сукин сын!»